Чтение онлайн

Наверное, она была чем-то занята — пекла пироги для поминок или что-то другое делала — и там узнала от женщин, что ее дочь и зять приехали вместе с Матроной. Так или иначе, но поднявшись на веранду, Ната сразу же бросилась к ней с объятиями.

— Ах, что я пропала, Матрона! — прослезилась она, расчувствовалась так, будто они сто лет не виделись. — Кто мог подумать, что на нас обрушится такое горе. Бедный Заур…

Вытерев слезы рукавом, Ната глянула на жену Доме и спросила:

— А это, случайно, не жена Доме?

— Да, — ответила та, словно оживая после долгого молчания.

— Пасть бы мне жертвой за тебя, — застеснялась вдруг Ната и протянула руку, здороваясь. — Дай Бог, чтобы на свадьбах твоих дочерей мы смогли хоть как-то отплатить тебе за

твои добрые дела.

Сообразительность Наты выручила Матрону, и ей захотелось в ответ сделать что-то приятное для нее.

— Это мать Венеры, — произнесла она как можно теплее, представляя ее жене Доме.

Ничего другого придумать она не смогла.

Наверное, многие из женщин и без того догадывались, что это жена Доме, но не решались подойти, познакомиться с ней. Зато теперь загомонили все разом, желая ей здоровья и благодаря за сочувствие их общему горю. Жена Доме просветлела лицом, забыв о недавней своей неприкаянности, перестала смущаться и разговорилась так, словно знала этих женщин всю свою жизнь.

В это время на веранде появилась Венера.

Заплаканная, она только что отошла от гроба, и все сразу же умолкли, будто не слышали до сих пор причитаний, доносившихся из комнаты и только теперь, спохватившись, вспомнили о несчастье, которое собрало их здесь.

Появление Венеры вернуло женщин к действительности, беззаботность, словно стерли ее, разом исчезла с их лиц, сердца сжались, проникшись болью, в глазах появились слезы.

Постояв еще немного, она решила сходить, посмотреть свой дом. За жену Доме теперь можно было не беспокоиться — Ната и Венера не оставят ее одну.

По дороге Матрона то и дело встречала односельчан, мужчин и женщин, которые отлучались с похорон по каким-то делам и теперь, возвращаясь, шли ей навстречу. И снова все радовались ей, и с каждым было приятно постоять, поговорить, вспомнить о былом, а время шло, и дороге, казалось, не будет конца. У самого дома ее с веселым гомоном окружили дети, игравшие на улице, и она обрадовалась им, но и огорчилась — могла бы заранее подумать, привезти каких-нибудь сладостей.

Когда она открыла дверь и вошла в дом, на нее повеяло холодом голых стен, затхлым духом пустоты и заброшенности. Казалось, здесь побывал кто-то чужой и все, что ему приглянулось, собрал и унес, а то, что не пригодилось, растолкал по углам. Она-то помнила, конечно, как собирала свои тряпки перед отъездом, вязала узлы, распихивала по углам оставшееся, и все это на скорую руку, в спешке; тогда она не думала, что одно дело — уйти, а другое — вернуться в брошенный дом.

«О, Господи, — вздохнула она, — как будто здесь никто никогда уже не будет жить».

Однако радость от встречи с односельчанами, еще теплившаяся в сердце, помогла взять верх над унынием: Матрона успокоилась понемногу и стала разглядывать небогатые свои вещи, нажитые тяжким трудом, ценою всей ее жизни. Вещи казались ей родными, будто она долгие годы пестовала их, как своих детей, и боялась теперь, что они осиротеют, когда ее не станет. Она пригорюнилась было, но тут же одернула себя: «Что ты придумала? Как это никто здесь не будет жить? У тебя же есть сын, Матрона, это его дом… Нет! — испугалась она вдруг. — Если он войдет, а здесь все перевернуто вверх дном, что он подумает? Что скажут люди? Ничего хорошего. „Эх, Матрона, — скажут они, — в молодости ты выкинула сына, как щенка, а на старости лет к его приходу даже порядок в доме не смогла навести. Может, ты надеялась, что твой сын никогда уже не вернется, не переступит отчий порог? Что он потерял право на свой дом? Но если он потерял, то кто же нашел?“ Никто! — отвечала она в запальчивости, словно споря с кем-то. — Это его дом, дом моего сына. Иначе зачем я всю жизнь работала, для кого собирала и хранила все это?»

Она стала прибираться в доме, все еще споря то ли с собой, то ли с кем-то невидимым: «Пусть кто-нибудь скажет, кто, кроме моего сына, имеет право на этот дом? Это дом его отца, — ворчала он, двигая столы,

стулья, кровати, стараясь поставить все вещи на их привычные места, так, как они стояли всегда. — Никто из родственников не имеет на него права. И ты, Матрона, не имеешь. Если хочешь умереть, умирай, но дом своего сына не трогай. И отец его тут жил, и дед, и прадед, все его предки жили в этом доме, значит, и он должен жить здесь… Эх, Матрона, чтоб тебе провалиться, ты только о себе беспокоишься, о том, что люди скажут. Забыла, наверное, что твой сын вышел из этого дома».

Она прибиралась в доме и, горячась, доказывала самой себе свою правоту.

«Почему мой сын не может жить в отцовом доме? — спрашивала она себя. — Почему он не должен жить со своими родичами и односельчанами? Врагов у него здесь нет. Единственный был, Егнат, и тот умер. Да если бы и живой был, кто бы его боялся? Это раньше страшней Егната никого не было. А сейчас, когда Доме вырос, что для него Егнат? Ничто, могильный холмик от него остался. А других bp`cnb у Доме здесь не было и нет. Откуда им взяться? Он никому ничего плохого не сделал». — Она хотела управиться как можно быстрей, но каждую вещь, прежде чем поставить на место, старалась подержать в руках, погладить, согревая и как бы возвращая к жизни, и каждая напоминала ей о чем-то — больше о печальном, чем о светлом, но это были прошлые печали; сердце уже освободилось от их груза и расправилось, готовое к радости, и Матрона сама не заметила, как перестала думать о том, к чему шла, готовилась в последние дни.

Здесь, в своем доме, среди своих вещей, привычных и дорогих ей, она снова захотела жить. Жить в своем селе, среди людей, которых она знала с тех пор, как помнит саму себя, будто до замужества ее и на свете не было, и все, что выпало на ее долю, довелось пережить ей именно здесь, в этом доме и в этом селе. Ей захотелось поговорить с сыном, рассказать о себе, открыться, и все, что разделяло их, как пропасть, вдруг сузилось, сравнялось, и сердце ее замерло на миг, сжалось в немыслимой надежде.

Закончив уборку и выйдя из дома, она не стала запирать дверь. Ей не хотелось, чтобы поднявшись на крыльцо, сын увидел перед собой замок.

Вернувшись на похороны, она стала искать Доме и его жену. Она надеялась: вдруг сын почувствовал, понял, что находится в родном селе, догадался, что Матрона — его мать.

Мысль, с которой она приехала сюда, не забылась, нет, скорее как бы ушла в сторону, вытесненная происходящим, но все же напоминая о себе время от времени, и Матрона не гнала ее, но и не хотела уйти из жизни просто так, не открывшись сыну, оставив его в неведении. Теперь она не боялась людских языков. После того радушия, с каким ее встретили односельчане, ей не хотелось верить, что они вытащат из прошлого, взвалят на Доме ее позор; она распрямилась, чувствуя, как печаль уходит из сердца, и ей снова захотелось жить.

Было и другое, и она не понимала этого, вернее, не признавалась себе, но смерть уже не казалась ей простой обыденностью. Стоя рядом с цинковым гробом, она испугалась вдруг, и неожиданно для себя стала думать о смерти, как о беде, о наивысшей человеческой беде. Любую другую можно преодолеть, как бы трудно тебе не пришлось, можно выстоять, пережить, забыть, в конце концов… А смерть?

Это беда бед, их начало и конец.

Матрона не впервые присутствовала на похоронах, в селе умирали и раньше, но это был первый случай, когда она примерила смерть на себя и отстранилась поспешно, словно ощутив холод небытия, и поняла вдруг, что все ее страхи и опасения — мелочь рядом с бедой, которая раз и навсегда перечеркивает все, чем жив человек. Теперь она торопилась, думая только об одном: может быть, за время ее отсутствия, слушая людские пересуды, Доме начал догадываться о том, чего сама она не решалась ему сказать. Она спешила, стараясь высмотреть его в толпе и понимая, что настроение ее может измениться в любую минуту, для этого не так уж много надо — чей-то косой взгляд, брошенное кем-то недоброе слово, и все, конец, и, преодолев страх, она снова вернется к той мысли, с которой приехала сюда.