Чтение онлайн

— Пошли.

— Ты не хочешь обсудить?

— Хочу, — кивнула она и тут же добавила. — Но на прогулке.

Они вышли в ночь.

Весна.

Ее еще нельзя было увидеть, но уже можно было почувствовать. В воздухе, влажном, чуть пахнущем тающим последним, самым стойким снегом и мокрой землей, пробивавшейся из-под наледи в скверах.

Как и всегда, как и десятки вечеров прежде, они шли по набережной канала Маркова — медленно, не торопясь, держась рука об руку. Их шаги лишь самую малость тревожили тишину. Его тяжелые, чуть неровные из-за

хромоты, и ее легкие, частые, в два раза чаще чем у спутника. Ард подстраивался под нее, она подстраивалась под него, и вместе они находили какой-то свой общий ритм, не быстрый и не медленный.

— Расскажи мне про репетицию, — попросил Ард.

— Почему?

Ардан не смог найти нужных слов. Ему, в целом, просто было сложно говорить.

Тесс чуть сжала его руку.

— Ладно. Но ты будешь смеяться.

— Буду стараться, — постарался улыбнуться Ардан.

— Нет, ты будешь смеяться, — повторила она с улыбкой в голосе. — У нас остались последние выходы «Смерти Царя». Сегодня очередной прогон. И тут второй акт. Самая драматичная сцена. Виолончелист — Густав, ты его видел, такой серьезный, с бакенбардами, — он ведет соло. Длинное, печальное. И зал, вроде бы, должен рыдать ну или хотя бы отвлечься от своих очень богатых часов.

— Наверное должен, — послушно кивнул Ард, стараясь вернуть в голос игривость.

— Наверное, — фыркнула, без всякой обиды на подколку, Тесс.- Слушай дальше… И тут у него лопается струна. Не просто лопается. Она вылетает из колка и хлещет его по носу. По носу, Арди!

— Больно? — прищурился Арди.

— Очень, — засмеялась Тесс. — Густав вскрикивает, роняет смычок, а смычок отскакивает от пола и попадает прямо в ноты Виктору — это наш контрабасист.

— Тот, у которого усы длиннее контрабаса?

— У него нормальные усы, Арди, — в шутку пожурила Тесс. — Так вот, Виктор от неожиданности дергает не ту струну, и контрабас издает звук, который… — Тесс зажала рот ладонью, давясь смехом. — Который больше всего похож на то, как если бы медведь наступил на кошку.

Ард не выдержал и рассмеялся. Тихо, коротко, но рассмеялся — впервые за весь день.

— И? Дальше?

— Дальше хуже. Густав сидит с красным носом, зажимает его платком и повторяет: «Это мой лучший инструмент, это мой лучший инструмент». А Виктор пытается извиниться, но каждый раз, когда начинает говорить, он машинально прижимает контрабас к себе, и тот издает очередной стон.

— Тесс, я бы, наверное, там уже умирал.

— Все и умирали, — продолжала заливисто хохотать Тесс. — Все, кроме режиссера. Тот сидит в первом ряду и пьет воду. Стаканами. Потом достает платок, вытирает лицо, поворачивается к нам и говорит. Спокойно так. Ровно. Как Александр, когда расщедрится на пару слов, — Тесс надула щеки и сделала голос ниже. — «Господа, я полагаю, что в контракте каждого из вас прописана обязанность извлекать из инструментов музыкальные звуки, а не подражать скотному двору».

— В какой-то

степени справедливо, — сдерживая улыбку, постарался серьезно произнести Арди.

— И вот Виктор, пытаясь положить контрабас, задевает пюпитр. Пюпитр падает, — Тесс запрокинула голову и позволила ветру чуть разметать волосы. — Ноты разлетаются в сторону. Густав, который в этот момент пытается вставить новую струну, получает пюпитром по колену и роняет виолончель прямо на пол и издает звук, после которого уже смеется даже режиссер.

— Виолончель-то хоть цела?

— Да цела, конечно, — отмахнулась Тесс. — Колено Густава, кстати, тоже. Репетицию-то остановили всего на двадцать минут. Чтобы отсмеяться. И принести новый пюпитр.

Ард слушал и чувствовал, как тяжесть в груди пусть и не уходила, нет, она была все еще там, но отступала. Сдвигалась куда-то на периферию сознания. Как шум улицы, который перестаешь замечать, когда рядом звучит голос, который хочешь слышать.

— А ты? — спросил Ард.

— Арди, я смеялась так, что не могла петь еще минут пять после того, как все успокоились! — с неподдельной радостью воскликнула Тесс. — Режиссер сказал, что если я еще раз хихикну, он заменит меня на Густавову виолончель, потому что та, цитирую, «выражает больше эмоций».

— Жесткий человек, — вздохнул Ардан.

— Замечательный человек, — возразила Тесс. — Он просто устал от нас. А мы устали друг от друга. Конец сезона. Все на нервах. Еще газетчики осаждают все выходы и входы в театр. Люди Бельского их шугают, но… — Тесс покачала головой. — Получается, Арди-волшебник, иногда нужно, чтобы что-нибудь упало, чтобы все вспомнили, что они люди, а не Лей-механизмы.

Они шли дальше. Тесс рассказывала дальше. О новых аранжировках, о ссоре между первой и второй скрипкой, о том, как флейтистка принесла на репетицию щенка и тот уснул прямо под дирижерской тумбой.

Ард слушал и ловил каждый ее жест.

Плавный поворот головы, легкий взмах руки и быстрый взгляд на спутника, чтобы убедиться, что тот улыбается. Каждый её жест, даже спустя столько времени, казался Арди маленьким чудом. Он ловил свет фонарей на ее волосах и отблеск смеха в ее глазах; ловил запах весенних цветов, распускающихся у ручья, лавандового крема и чего-то неуловимого, что принадлежало только ей.

— Такси! — вдруг воскликнула Тесс и, оставив Арда, бросилась к краю тротуара, размахивая рукой.

— Куда? — крикнул Ард ей в спину.

— Увидишь!

Из-за угла вырулил черный автомобиль с желтой полоской от переднего капота, через крышу и вплоть до багажника. Тесс нырнула внутрь, утянув Арда за рукав.

— На Бальеро, — сказала она водителю.

Тот кивнул и, молча поправив кепку, тронулся вверх по улице.

— Тесс…

— Когда ты в последний раз был на Бальеро не по делам, а просто так?

Ард задумался и не смог вспомнить.

— Так я и думала, — кивнула Тесс и устроилась поудобнее, положив голову ему на плечо.