Мастерство ворон

Данный перевод является любительским, не претендует на оригинальность, выполнен НЕ в коммерческих целях, пожалуйста, не распространяйте его по сети интернет. Просьба, после ознакомительного прочтения, удалить его с вашего устройства.

Предупреждение о триггерах

Эта книга содержит упоминания о насилии, убийствах, физическом и сексуальном насилии, износилование (за пределами страницы) и детях.

Глоссарий

Grazie —

спасибо

Tentazione — скоровище, искушение

Quel figlio di puttana. — Этот сукин сын

Prego — Пожалуйста

Ti amo — Я люблю тебя

Ti amo. Voglio passare il resto della mia vita con te, Данте. — Я тебя люблю. Я хочу провести с тобой всю оставшуюся жизнь, Данте

Resta con me per sempre — Останься со мной на всегда

Si — Да

Cuoricino — сердечко

Fratello — брат

Benvenuta, signora — Добро пожаловать, синьора

Et tu, brutes — И ты, Брут? Эта крылатая фраза принадлежит римскому полководцу Гаю Юлию Цезарю и связана с предательством его близкого друга Марка Юния Брута.

Figlia — дочь

Testa di cazzo — идиот

Merda — дерьмо

Il mio cuore — моё сердце

Padre, papa — отец

Madre, mama — мать

Stronzo — мудак, придурок

Tesoro mio — моё сокровище

Principessa — принцесса

Benvenuto — Добро пожаловать

Piccola — малышка

Cugina — кузина

Bella — красавица

— Кэт.

При моем бормотании между ее бровями появляется небольшая морщинка, но глаза она не открывает.

Осторожно я подтягиваю голубое флисовое одеяло, прикрывая ее потрепанное платье. На данный момент это всего лишь лохмотья и кровь. Мой взгляд задерживается на моих собственных руках, так близко от ее лица.

Все в шрамах и крови.

Как и все мы.

Я снова окидываю взглядом ее неподвижную фигуру, оценивая ее, даже когда убираю руки.

Здесь.

Она здесь, в безопасности и далеко от поля боя, которое мы оставили позади.

До следующего раза.

Проведя

рукой по лицу, как будто я мог стереть свою усталость, я рухнул в кресло напротив Данте. Его пальцы скользят по смятой фотографии в его руке, но он смотрит в окно, его лицо ничего не выражает.

Я опускаю взгляд на фотографию, улавливая намек на бронзовые завитки. Моя грудь начинает сжиматься.

А потом я отворачиваюсь.

Когда он наконец заговаривает, его голос хриплый, возможно, из-за дыма или драки. Темные следы засохшей крови все еще на его лице, когда он обращает на меня свои чертовски знакомые зеленые глаза. — Она спит?

Я киваю, и он наклоняется вперёд, заглядывая через меня, будто хочет сам убедиться, что с Кэт всё в порядке.

Или, возможно, просто проверяет, действительно ли она здесь.

Как будто события этой ночи, а сейчас уже, наверное, прошлой, были лишь жестокой шуткой, призванной заставить нас поверить, что мы могли победить… после всех потерь, которые мы пережили снова и снова.

Проверка ее состояния — это то, от чего никто из нас не смог удержаться в эти последние спокойные часы.

Она свернулась в кресле и позволила нам это делать, без своей привычной дерзости. Просто… сидела там, бледная, в окровавленном платье, молчаливая, с холодными пальцами, сжимающими мою руку, так же крепко, как я держал её.

Мы просто сидели. Я смотрел на неё, а она в окно, безмолвно наблюдая, как за стеклом кромешная тьма постепенно сменяется золотым светом рассвета, и мир проносится под нами.

И впервые я понятия не имел, о чем она думает. Какие кошмары могли скрываться за этими глубокими карими глазами.

Я снова смотрю на неё: интересно, кого она пытается обмануть, сжав веки так крепко.

Я знаю её, знаю, как она двигается, знаю её жесты. Знаю её, возможно, даже лучше, чем она знает себя. И она не обманет меня.

Ни Данте. То же осознание отражается на его лице, челюсть сжимается. Он заставляет себя отвести взгляд и снова посмотреть на меня.

Интересно, чувствует ли он себя таким же беспомощным, как я, теперь, когда не осталось врагов, с которыми можно сражаться? Не в этом самолете, хотя напряжение в воздухе говорит об обратном.

Вцепившись в подлокотник, я делаю глубокий вдох. — Сколько еще осталось до того, как мы туда доберемся?

Он смотрит на часы. — Может быть, час.

До приземления в Палермо остается час, и тихий покой, который мы обрели за эти часы под открытым небом, снова разрушается.

Когда на этот раз я встречаюсь с ним взглядом, мой собственный голос звучит мрачно. — Нам нужно перегруппироваться.

— Именно это мы и собираемся сделать.

Отвечает не Данте. Джио садится на свободное место рядом со мной, пустой стакан болтается в его руке. Он выглядит хуже, чем Данте, глубокий порез над его левой бровью уже затягивается, даже несмотря на то, что синяки вокруг глаз продолжают приобретать ярко-фиолетовый оттенок. — Но мы заслужили несколько дней отдыха, Дом.