Чтение онлайн

А тут такое! То, что способно убить Пророка, Главу Колонии, спустя два года после Исхода, то есть практически полностью восстановившегося, могло угрожать любому из них. Вот почему «мудрые» просто сгорали от желания узнать, как было дело.

Но ничего не узнали.

Медитация длилась почти пять суток (часть членов Совета пришлось искусственно подкармливать), но результат ее был еще более обескураживающим, чем начальная информация.

Оказалось, что Мастер Исхода Шу Дам не просто умер. Оказалось, что смерть его была мучительна и почил Шу Дам не по собственной воле (такое бывало), а по воле чужой. И последний выплеск был, по сути, отчаянной попыткой уйти в Исход. Неудачной попыткой.

И

когда Совет вынужден был признать свое бессилие, пришла очередь Спасателя. Перебрав несколько кандидатур, теократы выбрали меня. Честь, от которой хочется отказаться. Я уже был достаточно опытен, чтобы это понимать. Равно как и то, что отказаться нельзя.

Первый раз я ушел в Исход, когда мне исполнилось шестнадцать. Считалось, что в более раннем возрасте Исход может повредить способностям будущего Мастера. Ушел не сам, а следуя за Пророком, зато не куда-нибудь, а на Землю-Исходную.

Следующие полгода, весну, лето и часть осени я жил в одном из монастырей близ русского города Пскова. Молитва, работа, трапезы и посты. Раз в неделю — беседа с настоятелем о преимуществах Православной веры. Настоятелю не сказали, что я — потенциальный Мастер Исхода, а сам он этого определить не мог, поскольку был обычным человеком, и человеком очень неплохим: мудрым, добрым и искренне верующим.

К сожалению, он относился к той части христиан, которые не считали возможным использовать Исход для продления жизни, полагая, что Бог дал человеку одну жизнь и именно эту жизнь следует прожить как подобает. Ради жизни Вечной. Тогда, мальчишкой, я был с этим категорически не согласен, но уже достаточно соображал, чтобы держать язык за зубами. Временами мне было просто жаль «наивного и старомодного дедушку».

Теперь-то я понимаю, что настоятель был вовсе не наивен. Он видел и чувствовал многое, недоступное шестнадцатилетнему сопляку даже с экстраординарными способностями. Не говоря уже о том, что столь верующий человек просто не способен последовать не за Богом, а за человеком, пусть даже и наделенным необычными способностями.

В общем, эти полгода тоже пошли мне на пользу. Тем более что в сравнении с тренировками, которыми — в прямом смысле с колыбели — изнуряли меня учителя и инструкторы, монастырская жизнь казалась чуть ли не бездельем.

Наверное, нечто подобное чувствовал в древние времена юный ниндзя, которого отправили в храм с поручением подметать лестницу. После критических нагрузок, после кошмарных упражнений по укреплению костной ткани пропалывать грядки и выгребать навоз за «экологически чистыми» коровами — чистое наслаждение. Мне приходилось втихую нагружать себя «настоящей» работой, чтобы мои мышцы, кости и внутренности не забыли, к чему их готовили.

Потом меня забрали и отвезли в Подмосковье. Там был самый крупный в России центр, где обучали Одаренных.

Позже был гималайский поход, едва не закончившийся для меня плачевно.

Но я выжил, оклемался (на это потребовался целый год) — и мною, наконец, занялись всерьез.

Следующие три года из меня вытесывали металло-керамическую статую под названием «Мастер Исхода», попутно накачивая знаниями и навыками.

Потом был еще один Исход в качестве ученика Пророка. В миленькое местечко, которое потом назвали Альбионом Третьим. Там я нарабатывал практические навыки формирования колонии, когда усилиями трех тысяч голых людей создавалась первоначальная база: основы промышленности и сельского хозяйства. Ибо сказал Господь: «Плодитесь и размножайтесь!» И предоставил человеку шикарную возможность реализовать это право… «В поте лица своего».

С Альбиона

на Землю-Исходную я вернулся самостоятельно.

Теперь мне предстояло возвращать долги.

На Земле-Исходной ничего не делали даром. Единственная планета, где государства не были теократиями и где сохранили все нюансы и особенности национальных культур и все многообразие вер и обычаев. Планета, принимавшая ежедневно не менее миллиона «посетителей» с сотен Земель, беспощадно эксплуатировала своих гостей и не уступала задаром ни крохи своих знаний, своей культуры — нематериального, но весьма ценного «богатства». Колонии, даже полностью обособившиеся, не возражали. Земля-Исходная была своеобразной Меккой. Но Меккой изрядно перенаселенной и почти полностью истощившей собственные ресурсы. Планета, где никель добывали с глубины пять километров, а энергию — со стратосферных «солнечных парусов», не могла на халяву обеспечивать несколько миллиардов «гостей», которым нечем было расплатиться, кроме всё тех же знаний. Или собственных рабочих рук.

Меня ожидала работа Спасателя. В спасательной службе России, поскольку моя родина считалась «продолжением» России, и именно здесь я получил «высшее» образование.

Я честно отслужил восемь лет, совершил два рейда, причем в первом едва не погиб и потерял всю свою первую команду. Из второго я возвратился уже не на Землю-Исходную, а домой, в Центральную Сибирь.

Исход на эту «неправильную» планету был первым, который я совершил с родины.

Ночь прошла спокойно. Приглушенный гул водопада действовал успокаивающе. Я проснулся лишь однажды — когда вернулась с охоты Лакомка.

Пантера приволокла что-то съедобное, и мое зверье устроило маленький пир.

Под эти-то приятные звуки я снова уснул.

Утром я первым делом отправил Марфу на разведку. Объяснить, что от нее требуется, оказалось делом непростым. Только с помощью Лакомки удалось растолковать туповатой птице, что ей нужно найти. Нет, насчет туповатой я неправ. По части сообразительности Марфа дала бы десять очков форы даже ворону. Я бы даже сказал, что ее сообразительность где-то на уровне двухлетнего ребенка, если бы ее способ мышления не отличался принципиально от человеческого. Чтобы развить мозг животного, такого как Лакомка или Мишка, требовалась не только филигранная работа генных инженеров, но — и это главное — воспитание Мастером-эмпатом. Таким как я. Фактически, в каждого из своих зверей я «вложил» частичку себя, научил их мыслить «по-моему», по-человечески. Но то — звери. С птицей подобное не прошло. У нормальной птицы «мышление» намертво завязано со способностью летать. Вот и Марфа «мыслит» крыльями и глазами. Ей можно показать фотографию, где указана цель, и птичка запросто отыщет то, что нужно. Когда мои способности восстановятся, общаться с Марфой станет очень легко. Ей достаточно мысленно «показать» картинку — и задание понято. «На пальцах» же я еще кое-как могу объяснить Марфе простейшие вещи вроде «воды» и «суши». Но как растолковать понятие «удобный подъем» существу, для которого нет разницы между отвесной скалой и пологим подъемом?

Кое-как, на пару с Лакомкой, чьи эмпатические способности восстановились быстрее моих, мы «вразумили» Марфу и отправили на разведку. А сами предались безделью. Точнее, отправились купаться. Еще точнее, купались мы с Мишкой. Даже устроили соревнование: кто дольше просидит под водой.

Меня научили самостоятельно держаться на воде в четыре месяца. В возрасте девяти лет я освоил технику «медленного дыхания», вчетверо удлиняющего дыхательную паузу.

Мишку «водным искусствам» никто не учил. Тем не менее он выиграл, а я, соответственно, проиграл.