Чтение онлайн

Не прошло и четверти часа, как Бэнсон и его спутники оказались в подвале какого-то отдельно стоящего здания. Подвал был ярко освещён – не менее двух дюжин свечных фонарей висели вдоль стен, выбрасывая яркий жёлтый свет сквозь выпуклые прозрачные стёкла. Подвал был неявно разделён на две половины – одна, та, что ближе к двери, имела длинные лавки вдоль стен и высокие, со стеклянными дверцами шкафчики, а посредине второй находился длинный, на непривычно высоких ножках, стол. Каменный пол этой второй части подвала был поднят на высоту двух обычных ступеней.

Альба, Бэнсон и Урмуль сели на лавку. Двое молчаливых, в серых балахонах людей пронесли Гэри к столу и, уложив её на спину, поспешили к Урмулю, помогая ему снять залитую кровью

и оттого взявшуюся коробом куртку. Альба коротким отрицательным жестом отмахнулся, показывая, что он и Бэнсон не ранены. А в дальней половине, на каменном возвышении, появился человек, облачённый в нелепую складчатую простыню с прорезями для рук и головы. Он взял длинные блестящие ножницы и стал с хрустом разрезать на Гэри одежду. Бэнсон не верил своим глазам: проворно, с равнодушным лицом, вооружённый ножницами человек обнажил белое женское тело и выложил в стороны, крестом, бессильные плети её тонких и, как показалось Бэнсону, по-детски хрупких рук. Опустив глаза, он с неудовольствием стал думать о том, почему этот нарядившийся привидением лекарь относится к женскому телу без должного уважения и стыда. Вошёл в подвал ещё один, в такой же складчатой простыне. В руках у него был бочонок. Он передал свою ношу хлопотавшему у стола лекарю, и тот – было слышно – водрузил этот бочонок на стол и принялся торопливо обмывать Гэри, зачерпывая из него прямо руками. Потёк лёгкий пар, и покатились ароматы трав и смолы.

– Тобиас! – произнёс человек, подавший бочонок. – Иглы нести?

– Неси маленькие, – сказал лекарь. – Кожа у девочки тонкая.

Бэнсон непроизвольно передёрнул плечами, представив, что сейчас этими иглами станут протыкать и стягивать края открытых ран на теле у Гэри. Но мысли эти задержались в нём ненадолго.

– Бэн! – сказал Альба. – Остаток пути нам придётся проделать по землям, занятым турками. Тебе необходимо преобразиться. А для этого – слегка потерпеть.

– И что нужно делать? – спросил Бэнсон.

– Для начала – хорошенько вымыться, а за одно и голову выбрить.

Нашлась и для Бэнсона горячая вода с дёгтевым, резко пахнущим смолой чёрным мылом. Имелись у хозяев дома и бритвы. Пока Альба скоблил шишковатую, с рубцом на макушке, массивную голову Бэнсона, мимо них пронесли завёрнутую в белоснежную простыню Гэри.

– Пора привести её в чувство! – озабоченно произнёс, остановив бритву, Альба. – Очень уж долго она без сознания!

– Да всё хорошо, – откликнулся человек-привидение, вытирая окровавленные руки пучком травы. – Сердце полное. Подколенные жилы чуткие. Да, без сознания долго, но зато ей не пришлось терпеть, когда я шил раны. Медленно шил – женщина всё-таки, хотелось, чтобы рубцы вышли малозаметные. Сейчас разбудим. До постели вот донесём…

Сказал – и вернулся к столу. Чисто вымыл его, окатил крутым дымящимся кипятком и вытер опять-таки травами. Жестом пригласил Урмуля и ещё полчаса колдовал и над ним: у немого был длинный разрез снизу вдоль подбородка, и неглубоко, но всё-таки до ключицы рассечена кожа на левом плече. Было повреждено и колено, но лекарь, осмотрев его, бросил уверенно: “Через два дня пройдёт”.

Урмулю зашили раны и замотали холстом, разрезанным на полосы. А после этого – Бэнсон удивлённо взглянул – Альба пригласил на стол и его.

– Но ведь я-то не ранен? – сказал Бэнсон, подходя к скорбному месту.

– Сейчас будешь, – зловещим голосом пообещал, уводя Урмуля, лекарь.

Все, кто присутствовал в этом просторном подвале, рассмеялись.

– Боль будет не сильной, – улыбаясь, тихо сказал Альба. – Вытерпишь.

Он уложил Бэнсона на спину и натёр его грудь какой-то гадко пахнущей мазью.

– Хорошее место. – Он похлопал по широкой, левой, чуть выпуклой плите Бэнсоновой грудной мышцы.

Затем приготовил фонарь, открыв боковую дверцу и положив возле него длинную тонкую щепку. Ещё поставил на край стола объёмистый кубок на высокой ножке и уютный, домашний,

белого цвета кофейник с коротким носиком. Взяв из кубка какого-то порошка, Альба вывел им, высыпая Бэнсону на грудь, короткий овал. Потом зажёг от фонарной свечи лучину – и, сделав поднятым пальцем повелительный знак, – прикоснулся её горящим концом к овальной серой полоске. Шипенье, и треск, и быстрое пламя не оставили у Бэнсона сомнения в том, что порошок этот – порох. Сильно ожгло кожу, – но, – прав был мастер, – терпеть всё-таки можно. А Альба, едва лишь полоска перестала шипеть, быстро полил на неё чем-то бесцветным из белого глиняного кофейника. Боль сразу стихла.

– Вот, – сказал мастер, – прекрасное снадобье. Ожог заглушает, не дав даже вспухнуть. А след от пороха усиливает, затемняет. Завтра, когда всё подживёт, любой увидевший скажет, что грудь тебе жгли калёным железом.

Он продолжил свою кропотливую, затейливую работу. Бэнсон сообразил, что Альба выводит на нём какую-то надпись, но букв разобрать не сумел. И был совершенным образом изумлён, когда, закончив эту довольно-таки мучительную операцию, старый монах подвёл его к зеркалу. На груди, в три строки, темнела выведенная прекрасным почерком надпись. Но прочитать её можно было и не пытаться: не буквы впечатались в кожу, а слитные строки, нанесённые арабской вязью.

– Что же это значит? – спросил обескураженный Бэнсон, – слегка кривясь от запаха палёного мяса.

– Буквально, – ответил монах, – здесь начертано: “Собственность валидэ-султан”. То есть матери турецкого султана в Стамбуле.

– Где собственность? – недоумевал Бэнсон.

– Ты – это её собственность. Ты, полуголый, могучего сложения раб, с цепью на поясе, которого судьба с щедростью украсила нешутейными шрамами. И на голове, и на лице, и на теле. Ты – раб с клеймом, несущий на плече длинный шест с зелёным квадратом, на котором нашит белый турецкий полумесяц. Раб, немой и придурковатый. Раб, который даже если открыто убьёт янычара – то убьёт безнаказанно: сам паша не посмеет причинить какой-либо вред имуществу валидэ-султан. Только так, Бэн, ты сможешь невредимым пройти со мной по земле, где властвуют турки. Идти придётся в Багдад и там искать Тома с командой. Наши люди знают лишь то, что “Дукат” несколько недель назад ушёл из Басрийской бухты. Видимо, за выкупом или подмогой: из дворца Аббасидов так просто не вырваться.

– А как пройдёшь ты? – спросил Бэнсон.

– В виде вращающегося дервиша [27] , – ответил Альба. – Скоро увидишь.

– И как же можно найти Тома в Багдаде?

– В Турции, Бэн, если есть деньги, можно всё. А денег Серые братья дадут – сколько потребуется.

– Когда пойдём?

– Прямо сегодня. Время дорого. Конечно, можно было бы вверх по Тигру на лодке или фелюге – но это самый предсказуемый путь. Здесь обязательно будет ловушка. Патер Люпус ушёл, и теперь у него и золота в избытке, и, надо полагать, серьёзное сопровождение.

– Так что же, он сейчас здесь? В Басре?

– Нет, Бэн. Здесь – лишь люди, торопливо, со страхом выполняющие его распоряжения относительно нас. Сам он направляется на запад, к Средиземному морю. Там наймёт корабль и поспешит в Англию, в монастырь Девять звёзд. После того, как выручим Тома, нам придётся выкуривать Люпуса из подземелья. Тяжкая, сообщу тебе я, работа. Не один год может занять.

– Так что же, – слегка дрогнул голосом Бэнсон, – уходим прямо сейчас?

– Не совсем, – понимающе качнул головой Альба. – Хорошо поедим, заготовим кое-какие бумаги и – попрощаемся с Гэри. Тобиас обещал, что в чувство её приведут очень скоро. И спать ей нельзя будет до вечера. Так что попрощаться успеем.