Чтение онлайн

– Ты меня должен понять, – сказал он.

– Я тебя понимаю, – сказал я.

– Ты же себе заработаешь, сколько хочешь...

– Само собой, – сказал я.

– Я подымусь и тебе отдам. Не скоро, но отдам. Сукой буду... Стану, как ты, массажистом. Научишь?

– Научу, – сказал я.

– Чо, серьезно? – аж перекрутился в мою сторону Володька.

– Вполне, – пожал я плечами, – если ты в принципе обучаемый.

– Я-то? – воспрял Володька. – Помнишь, в школе я математику хорошо рубил. Русский там, литературу, английский – это нет, а математику, физику...

– Ну и отлично, – сказал я, совершенно не помня каких-либо володькиных успехов

на ниве обучения, он был закоренелый троечник. – Похоже, он ничуть не повзрослел – его развитие, как и у большинства простых людей, не знающих, зачем они появились на свет, кончилось в лет пятнадцать, и с тех пор к душевному багажу ничего не прибавилось, кроме горьких разочарований и лютых обид, породивших агрессию, озлобленность на весь свет, и восприятие себя как невинной жертвы жестоких обстоятельств.

Возле Иоанновского моста я припарковал машину и мы пошли по деревянному настилу, припорошенному свежим снежком. От мороза деревянные же перила заиндевели и искрились под светом старинных фонарей.

– Красиво, – сказал Володька. Теперь на него снизошла лирика. – Чо это за замок такой? Царский что ли?

– Петропавловская крепость, – сказал я. – Петр Первый строил. А раньше, до революции, тут тюрьма была.

– А сейчас чо? – напрягся Володька.

– Музей, – засмеялся я. – Помнишь про декабристов?

– Ну да, чо-то такое...

– Их здесь держали. Николай Первый сам их допрашивал. Их и повесили неподалеку, вон там, на валу возле речки Кронверки.

Я показывал рукой назад, в сторону Артиллерийского музея, туда, где примерно стояла виселица, но Володька не оглянулся. Он молчал, глядя упорно перед собой. Затем глухо спросил:

– Откуда ты все это знаешь?

– Из книг, – сказал я.

– А я ни хуя не знаю, – сказал он.

– Каждому свое, – сказал я.

– И знать не хочу, – сказал он. – Все это пиздеж для фраеров.

– Понятно, – сказал я.

– А вот мне непонятно, куда мы идем, – сказал он. – Не врубаюсь. Твои музеи я в гробу видел. Денежки где? – он повернулся в мою сторону и, вынув правую руку из кармана своей старой куртки с моего плеча, выразительно потер указательный палец о большой. Ногти у него были грязные.

– Денежки будут, человек принесет сюда. Мы договорились, – спокойно сказал я.

– Нашли место, – проворчал он, приостанавливаясь. – Поближе нельзя было. Имей в виду, Андрюха, если что не так, пеняй на себя. – И с этими словами матерый неприятный неврастеничный мужик, лишь отдаленно похожий на Володьку, уже второй день отравлявший мне существование, достал из-за пазухи и продемонстрировал пистолет системы Макарова. Я этого не ожидал – вчера пистолета не было, я проверял, пока Володька мылся. Значит, он его где-то прятал.

– Убери пушку, – сказал я, едва удостоив взглядом этот заслуживающий уважения предмет. – Все честно, деньги у мужика. Он нас ждет на берегу. Ты можешь отойти в сторонку. Можешь держать нас на мушке. Он мне передаст – я посчитаю и передам тебе. Не в метро же нам это делать...

– Можно было в машине, – сказал Володька.

– Там пост ГАИ рядом, – сказал я.

– Как-то у тебя некругло, – сказал он, однако снова прибавил шаг.

В свете прожекторов сверкал снег, все было полно искристым сияньем, даже опушенная белым кирпичная стена крепости; только в одном месте, видимо, протаяв от проходящей внутри трубы с горячей водой, она сочилась кроваво-красными подтеками. Мы завернули за угол, к Неве и прошли еще метров пятьдесят вдоль стены, уже гранитной. Тут было и вовсе тихо, пусто, темно –

лишь ночная подсветка Дворцовой набережной на той стороне реки, да гирлянды фонарей слева на Троицком, тогда еще Кировском, мосту, по которому медленно ползли огоньки автомашин. В сумраке белого поля замерзшей Невы недалеко от берега чернел квадрат полыньи – узаконенная купальня питерских моржей, живущих неподалеку.

– Ну и где твой мужик? – спросил Володька, оглядываясь.

– Сейчас подтянется, – сказал я, раскрывая сумку и доставая оттуда махровое полотенце. – Мы тут с ним купаемся по вечерам. Одному не рекомендуется – вдруг сердце прихватит. А вдвоем...

– Ну, ты даешь! – сказал Володька, глядя, как я стремительно разоблачаюсь.

На моей сумке выросла гора верхней одежды.

– Покарауль тут, пока я... – Голый, в одних плавках, с махровым полотенцем на плече, я не вызывал у него никаких подозрений – разве что одно снисходительное изумление.

– Ну, ты даешь! – твердил он, невольно последовав за мной, впрочем, оставаясь за мой спиной. – И давно ты на это подсел?

– Лет пять, как в Питер приехал. В здоровом теле – здоровый дух.

– Ну, ты даешь! И не холодно?

– Не-а. Ты говоришь, что тебе тепло – и тебе тепло.

– И твой кореш такой же?

– Угу.

– Чистая шиза! – сказал Володька, шмыгая носом сзади. – Я такое только по телеку видел. Семья какая-то. У них трехлетний пацан голым по снегу бегает.

– Это семья Никитиных, – сказал я. – А был еще Порфирий Иванов. Холодом здоровье делал. Девяносто лет прожил.

Я дошел до слегка парящей полыньи, спустился в воду по железной лесенке с вмороженными в лед поручнями и поплыл. Полынья была небольшой – шесть на четыре метра, с кухню в моей квартире. Судя по всему, ее сегодня уже посещали – черная вода была чистой, без намерзших ледяных корок, о которые можно было легко порезаться, тонкая же пленка, которой она подергивалась, не причиняла никакого вреда.

Володька – руки в карманах – встал у края полыньи, таращаясь на мое омовение.

– Ну, ты даешь, Андрюха. Спиртик-то у тебя хоть есть для сугреву?

– Моржи не пьют, – сказал я. – Но для тебя мензурка найдется. В моей куртке.

Сделав еще заплыв туда-обратно – все купание длится минуты три – я вернулся к лесенке, взялся за нижнюю перекладину и, охнув, с брызгами плюхнулся спиной в воду.

– Чо ты? – всполошился Володька.

– Нога, – простонал я, – ногу свело. Помоги.

Снова взявшись за перекладину, я протянул Володьке свободную руку. Держась за поручень, он тут же выбросил мне навстречу свою. На этом его встречном движении я ухватил его за руку и изо всех сил дернул на себя. С матерным воплем он перелетел через меня в полынью и с головой ушел под воду. Не давая ему опомниться, не отпуская перекладину левой рукой, я тут же нащупал под собой его голову – шапка плавала отдельно – подтянул за волосы к себе, сел ему сверху на плечи, и сдавил бедрами шею в удушающем приеме. То, что на шее у него был толстый шарф, опять же мой, продлило ему жизнь на минуту-другую. Он так и не вытащил пистолет, впрочем, в воде бесполезный, – лишь пытался руками разжать мои ноги, успел даже укусить меня – шрам, его метка, еще виден на внутренней стороне левого бедра. Вскоре он перестал дергаться, расслабился, совсем как тетя Люба, и я ногами отпихнул его подальше от себя. Тело не всплыло в полынье – видимо, его сразу затянуло течением под лед и понесло к Финскому заливу. Володька так никогда и не был найден, во всяком случае, мне об этом ничего не известно.