Чтение онлайн

– Что это вы почитываете?
– первое, что спросил отец Василий.

– Юнговы Ночи!
– сказал отрывисто Егор Егорыч.

– По-английски?
– произнес несколько семинарским акцентом отец Василий.

– Нет, в переводе Сергея Глинки [72] , - очень дубовом, но верном.

– Можно взглянуть?
– полюбопытствовал отец Василий, беря книжку.

Егор Егорыч кивком головы разрешил ему это.

Отец Василий взглянул на развернутую страничку и даже прочел ее вполголоса:

Увы,

не может день вместить тоски моей, И ночь, мрачнейша ночь не может быть сравненна С страданьем тем, каким душа моя сраженна! Уже она в сей час, в час общей тишины, Когда страны небес луной осребрены, Стопою медленной на мрачный трон вступает; Простерла жезл, - и ход природа прекращает. Непроницаемой завесой мир покрыт; Оцепенели слух и взор, все смолкло, спит, Все смерти, кажется, объемлется рукою: Ах! Сколь мятется дух сей общей тишиною! Так, образ то живой разрушенных миров! О, день, ужасный день, последний день веков! Приди! Лишь ты один прервешь мое страданье!

– А этого бы вам не следовало читать, - произнес отец Василий серьезным тоном и кладя книжку на стол.

Егор Егорыч вопросительно взглянул на него.

– Юнг бесспорно великий поэт, - рассуждал отец Василий, - но он никак не облегчитель и не укротитель печали, а скорее питатель ее. Испытывая многократно мое собственное сердце и зная по исповеди сердца многих других людей, я наперед уверен, что каждое слово из прочитанной мною теперь странички вам сладостно!

– Сладостно!
– сознался Егор Егорыч.

– Но как же вы, - возразил ему отец Василий, - забыли учения наших аскетов, столь знакомых вам и столь вами уважаемых, которые строго повелевают отгонять от себя дух уныния и разрешают печалованье только о грехах своих?

– Я о грехе моем и печалюсь, - забормотал Егор Егорыч, - из него теперь и проистекло наше семейное несчастие.

– А где же и в чем вы тут находите грех ваш?
– спросил отец Василий уже величавым голосом.

Сусанна Николаевна трепетала от радости, слыша, как искусно отец Василий навел разговор на главную причину страданий Егора Егорыча.

– Как где и в чем?
– воскликнул тот.
– Разве не я допустил родного моего племянника совершить над собой самоубийство?

– Почему вы это думаете, что вы?
– произнес, разводя руками, отец Василий.

– Потому, - забормотал Егор Егорыч, - что я пренебрег его воспитанием, и из него вышел недоучка.

– Позвольте, позвольте!
– остановил Егора Егорыча отец Василий.
– Вас, вашего племянника и его мать, вашу сестрицу, я знаю давно, с Москвы еще, и знаю хорошо... Сестрица ваша, скажу это при всем моем уважении к ней, умела только любить сына и желала баловать его.

– Это так!.. Но я-то тут какой же пешкой и болваном был?
– снова воскликнул Егор Егорыч.

– Вы тут ничем не могли быть! Сестрица ваша нарочно рассорилась с вами, чтобы только вы не беспокоили

ее Валера своими наставлениями и выговорами... Она мне в этом сама открылась.

– Признавалась она вам в этом?
– переспросил Егор Егорыч.

– Совершенно откровенно и вместе с тем скорбела душой, что находится в неприязни с вами... Неужели вы это отвергаете?

Егор Егорыч вздохнул и печально мотнул головой: ему живо припомнилась вся эта минувшая история, как сестра, совершенно несправедливо заступившись за сына, разбранила Егора Егорыча самыми едкими и оскорбительными словами и даже просила его избавить от своих посещений, и как он, несмотря на то, все-таки приезжал к ней несколько раз, как потом он ей писал длинные письма, желая внушить ей все безумие подобного отношения к нему, и как на эти письма не получил от нее ни строчки в ответ.

– Нисколько не отвергаю того, но...
– заговорил было он.

– Никакого но тут не существует, - перебил его отец Василий, - тем более, что после смерти вашей сестрицы разве вы не поспешили помириться с вашим племянником и не предались горячему желанию просветить его масонством?

– Да, я желал этого, горячо желал, - подтвердил Егор Егорыч, - но что из того вышло?.. Одно безобразие, скандал!..

– И в том вы не виноваты, ибо того, что случилось, нельзя было ни предусмотреть, ни предотвратить. Сосуд был слишком надломлен, чтобы починить его.

Егор Егорыч на это ничего не ответил, и на глазах его заметно искрились слезы.

– Мы все созданы, - заговорил отец Василий снова назидательным тоном, не для земных наших привязанностей, а для того, чтобы возвратиться в лоно бога в той духовной чистоте, каковая была вдохнута первому человеку в час его сотворения, но вы вашим печалованием отвращаетесь от того. В постигшем вас горе вы нисколько не причастны, и оно постигло вас по мудрым путям божиим.

– То же самое писал Егору Егорычу и Мартын Степаныч, - вот его письмо, прочитайте!
– проговорила Сусанна Николаевна и с нервною торопливостью подала письмо отцу Василию, который прочел его и проговорил, обращаясь к Егору Егорычу:

– То же, что и я говорю: печаль неосновательная и серьезно не обдуманная нами влечет ропот. Припомните, Егор Егорыч, каким вы некогда нашли меня, растерянного и погибающего! Неужели я справедлив тогда был? Не являлся ли я безумствующим рабом перед моею житейскою невзгодой? Припомните, что вы мне тогда сказали? Вы сказали, что и Христос Лазарю: восстань и гряди!.. Сие же и я вам реку, Егор Егорыч: восстаньте и грядите!

Слова эти заметно подействовали на Егора Егорыча внушительным и ободряющим образом: выражение лица его если не сделалось веселее, то стало как-то мужественнее.

Отец Василий, конечно, все это заметивший, постарался подкрепить свои поучения изречениями аскетов:

– Исаак святой, - начал он, - сказал нижеследующее: "Уста не ропщущие, но всегда благодарные, удостойваются благословения бога; но того, кто всегда предается ропотливости, он не оставит без наказания".

– Я не ропщу, но я упал и приник духом!
– возразил Егор Егорыч.

– Незачем, не нужно! Если бог поразил вас жезлом гнева своего, что он часто делает для испытания даже святых людей, то неужели же вы вознегодуете на него за то?