Чтение онлайн

Обувь… знаменитая и не такая знаменитая.

Та одинокая туфелька, упавшая с ноги госпожи Рут, когда ее тело тащили из спальни ее дома на Кэтс-стрит.

В двери погреба послышался звук поворачиваемого ключа. Я не поднял голову, но продолжал сосредоточенно размышлять о туфлях.

Размышлял о странном переобувании Хью Ферна во время представления «Ромео и Джульетты». О том, как он поменял – или обменял? – свои дорогие башмаки, украшенные пряжками, на простую пару, больше подходившую его персонажу –

брату Лоренцо. О том, как на нем снова оказались его нарядные туфли, когда нашли его тело.

Послышались шаги ног, ступавших по каменному полу. Я по-прежнему не поднимал глаза.

Я вспоминал превосходные сапоги доктора Ральфа Бодкина, когда он пришел осмотреть труп своего покойного коллеги во дворе «Золотого креста». Сапоги из мягкой, тонкой кожи, доходившие почти до колена.

Теперь я взглянул вверх с того места, где сидел, прислонившись к стене. Те же сапоги из мягкой и тонкой кожи, доходившие почти до колена, остановились перед моими глазами.

Я поднялся на ноги и посмотрел Ральфу Бодкину в лицо. Он был весь в испарине. Вены на его лбу вздулись, как бычьи жилы.

Я бросил взгляд за спину Бодкина, на трупы, выложенные на столах. У одного из них, как я увидел теперь в усилившемся свете, распороли живот, и оттуда высовывалось что-то большое и темное. Рука другого свесилась вниз. Кожу с нее содрали. Мне на память пришли слова Хью Ферна, сказанные мне, когда он говорил о гороскопах. Лекари могут заниматься куда худшими делами, поверьте мне. Намного худшими.

– Это не позволено, – сказал я.

– Что не позволено?

Я обвел рукой подземелье, где беспорядочно лежали тела мужчин и женщин.

– Это. Это надругательство над мертвыми – вскрывать их. Это запрещено.

– Кто запрещает это?

– Законы Бога…

– О!

– …и человека.

– Есть только один закон – закон природы, – сказал Бодкин.

– Что вы делаете? – сказал я.

– Мастер… Ревилл? С вами все в порядке? У вас кровь на лице. И на вас следы чумы…

– Они не настоящие. Я не болен, – сказал я, торопливо отирая лицо и в то же время думая, что теперь-то я скорее всего уже заболел.

– Вы спрашиваете, что я делаю, – сказал Бодкин. – Вы недавно подбежали ко мне и задали другой вопрос, насчет представлений. Вы помните?

Пот струился по его лбу. От него шел сильный мясной дух, как будто он готовил пищу.

– Я спрашивал, правда ли, что чума вызвана нашими представлениями.

– Что я ответил?

– Вы сказали, что это суеверие.

– Да, и запрет на вскрытие трупов – тоже. Суеверие, все это суеверие. Только тогда мы проникнем в тайны природы, когда вскроем ее и углубимся внутрь. Это сложно совершать на живых существах – да я бы и не хотел, – но нет вреда в исследовании покойников.

–

Нет вреда! А как же их души?

– Выдумки. Я пока что не видел ни одной души.

– Но люди в этом городе умирали не для того, чтобы вы могли вспороть им живот.

– Люди умирают каждый день, повсюду. Я пристально смотрю на них, когда их сюда привозят, чтобы узнать секреты их жизни и смерти. То, чем я занимаюсь, – для нашего же блага.

– Нашего?

– Для блага человечества.

– Это ошибка, – сказал я.

Бодкин слегка покачнулся. Он сунул руку в карман и достал прекрасные восьмиугольные часы, которые я уже видел у него во дворе «Золотого креста», когда он стоял над телом Хью Ферна.

– Взгляните на них, – сказал он, протянув их мне. – Если бы я был часовщик, а эта машина испортилась, то есть начала отставать, я мог бы открыть ее и покопаться в ее внутренностях и, может, полностью поправить ее здоровье. Что бы вы сказали на это?

Этот человек наводил ужас, но почему-то он не пугал меня, не теперь. Видимо, я уже пересек черту, за которой кончался страх, стоя в этом зачумленном упокоище с сумасшедшим лекарем.

– Вы не часовщик, – ответил я. – А мы не часы.

– Наши сердца тикают, как будто отбивая время, – сказал Бодкин. – Мы движемся своими маленькими кругами. Мы определяем время, пока не кончится завод. Мы состоим из частей, которые вместе должны работать в согласии, но если что-то выходит из строя, мы беспомощны, как обезьяна, которой показали этот крошечный двигатель.

Он полюбовался часами, прежде чем убрать их обратно в карман.

– Вы убили Хью Ферна? – спросил я.

Бодкин выглядел удивленным. Он снова пошатнулся.

– Убил Ферна? Нет, он сам себя убил. Убил себя случайно. Хью Ферн был неплохим человеком – не хочу сказать, что он был хорошим лекарем, слишком уж он полагался на гороскопы и тому подобное, да и не имел больших притязаний, – но он был хорошим человеком. Лично я больше интересуюсь мертвыми, чем живыми. Только мертвые могут поведать свои тайны.

Мне припомнилось, как Бодкин стоял во дворе таверны с окровавленным кинжалом над телом своего товарища по ремеслу, как заговорщик. Откуда-то снаружи начал звонить ранний колокол, обычный звук в эти дни.

– Вы знаете, что с вами будет, если горожане узнают об этом?

– Я уже осаживал их раньше, – сказал Ральф Бодкин.

– Они разорвут вас на кусочки, как вы – эти трупы. Они сожгут это место.

– Я не разрываю трупы, мастер Ревилл. Я вскрываю их, чтобы постичь тайны жизни и смерти.

– Вы убиваете, чтобы вскрывать.

– Я не совершал убийств. Видите, вы все еще живы.

– Но ваши приспешники совершали. Как человек, что лежит вон там. Кристофер Кайт, конюх из «Золотого креста».