Машенька

Время ползло, словно улитка, оставляя за собой скользкий и мутный след. След засыхал, превращаясь в подобие паутины. Паутина заплетала собой все: душу, мысли, желания, надежды. Закрывала все это защитным настом, непробиваемым толстым слоем, через который не пробиться.

Влада сидела на стуле у окна и смотрела невидящим взглядом. Пустота сквозила в нем, серое ничто. Иногда казалось, будто в голове у сорокалетней женщины выключили какой-то рубильник, и там все остановилось. Встали поезда мыслей, исчезли образы и воспоминания. А иногда, что там,

глубоко внутри, под всеми слоями кто-то кричит. Кричит жалостливо и надсадно, а временами безудержно и зло, завывая от бессильного желания вырваться.

– Мамочка.

– Мамочка!

– Мамочка, не надо.

Этот голосок просил и умолял, он напоминал о чем-то важном, он говорил, что любит. Мертвым отрешенным взглядом Влада продолжала смотреть в окно изо дня в день. Она не слышала. Старалась не слышать так сильно, что со временем перестала воспринимать что бы то ни было вообще.

За окном менялась погода, ученики шли из школы.

Дети. Их образы и голоса, долетавшие со двора, кажется, задевали некие струны в ее душе. Будто на дне темных глаз что-то начинало пробуждаться, но это быстро проходило, словно задавленное впопыхах.

Весь день Влада находилась в двухкомнатной квартире одна. Опершись локтем на подоконник, сутуло сидела она на стуле и смотрела куда-то между рамой и стеклом. Грузная, серая, одутловатая от неподвижной жизни. Такой ее оставлял по утрам муж – Василий. Он уходил на работу, чтобы вернуться вечером и застать жену на том же месте.

– Маам. Мамочка, – тихо, безнадежно.

В замке повернулся ключ. Отряхивая ноги, на коврик в прихожей ступил Василий. Это был высокий рыжеватый мужчина с усами и животом, нависающим над брюками и ремнем. Ему было чуть за сорок, но выглядел он на все пятьдесят. Он носил светло-коричневые брюки и полосатую рубашку, а в руке нес кожаный портфель банковского клерка.

Первым делом, раздевшись, он выглянул из-за угла коридора и посмотрел на кухню. Как там дела? Все ли нормально? В его взгляде читалось беспокойство. А еще там была надежда. Вдруг сегодня что-то изменилось, и Влада начала возвращаться к нему, пусть и так же медленно, как когда-то ушла. Тогда они смогут вместе потихоньку вернуться к нормальной жизни.

Раньше ему все давалось намного легче. Он был моложе и стройнее, у него было больше сил и оптимизма. Потом случилось то, что навсегда разделило жизнь на до и после. Жена и дочь попали в лапы одного психопата. Девочку он убил, а Владиславу – не успел. Только ударил по голове.

В тот момент они были в таком шоке, что не придали этому удару должного значения. Он казался такой мелочью в сравнении с потерей ребенка. Но теперь Василий все больше был склонен предполагать, что травма от удара сыграла определенную роль в помутнении Влады.

Конечно, жизнь никогда не станет прежней после смерти их дочери Маши. Но он мечтал снова быть кому-то нужным. Хотел, чтобы подобие нормальности вернулось в их жизнь.

На кухне ничего не изменилось. Ровным счетом ничего. Жена также пребывала

в прострации и бездушно пялилась в одну точку.

Василий вздохнул и прошел в ванную, мыть руки. Затем он зашел в кухню и приторно-бодрым голосом заговорил:

– Владочка, а вот и я. Сейчас мы будем готовить ужин. Смотри-ка, что я купил.

На стол легли помидоры, огурцы, яйца, цветная капуста и сладости. Прошло три года, как Машеньку убили, а он автоматом продолжал покупать ее любимые конфеты.

Стоило голубым фантикам попасть в поле зрения Влады, как взгляд ее на мгновение будто ожил, но тут же испуганно погас, словно свеча под порывом ветра.

Василий все равно заметил перемену. Он подошел ближе и развернул жену к себе. Требовательно вгляделся в нее, надеясь зацепиться хоть за что-то.

– Владислава. Слышишь меня? Это же я, ну посмотри.

Тишина. Пустота. Безразличие. Жена смотрела невидяще и молча, ее разум, проглянув на миг, успел забиться в глубокую норку, где ничто его не беспокоило.

И все же прежняя Влада была где-то там. Ей только требовалось помочь вернуться и стать прежней.

Василий отпустил жену, надел халат и, насвистывая, принялся готовить.

***

– Мамочка! Мамочка!

Огненные блики на лице, крики в ушах и звук ножа, что проходит через хрупкое маленькое тело, как сквозь пирог с капустой. Мужская рука, нож, вспышка!

Утром следующего дня Василий с трудом открыл глаза, еще пребывая в сумбуре кошмара. Эти сны теперь снились ему реже. В них было мало понятного, и, проснувшись, он почти ничего не помнил. Но он и не хотел помнить, ему хватало ощущений. Этот страх будто покрывал его липким слоем, и мужчина потом старался смыть с себя его весь день.

Василий сел на кровати. Влада еще спала. Она лежала, отвернувшись, большой неподвижной тушей. Часы показывали восемь, а сквозь шторы в комнату проникали тусклые лучи осеннего солнца.

Он спустил ноги на пол, опер локти на колени и положил голову на ладони. В такие минуты ему больше ничего не хотелось. Только все забыть, сделать вид, что ничего не было, и что это не его семилетнюю дочь огромным ножом зарезал маньяк, оставив от нее одни лохмотья.

Василий хотел, чтобы все это исчезло, чтобы этого не было хотя бы в его голове, мечтал стереть из разума. В такие минуты он смотрел на жену, которой это удалось, почти что с завистью.

Василий встал и заставил себя пойти в душ. После него обычно становилось легче. А после чашки кофе и сигареты почти совсем отпускало, оставаясь только на подкорке и потихоньку отравляя жизнь в привычном объеме, с которым можно было сосуществовать.

Суббота. Раньше, когда у них еще была Машенька, он любил выходные. Потом, когда ее только забрали, он их ненавидел. Сейчас Василий смирился и старался делать все, как надо. Пока у него имелись дела, все было терпимо. Когда дела заканчивались, он не знал, куда себя деть.