Чтение онлайн

Немногие решались ответить Маркову. Отповедь, ходившую в «списках», дал Самуил Яковлевич Маршак:

Был в царское время известный герой По имени Марков, по кличке «Второй». Он в Думе скандалил, в газете писал, Всю жизнь от евреев Россию спасал. Народ стал хозяином русской земли, От Марковых прежних Россию спасли. И вот выступает сегодня в газете Еще

один Марков, теперь уже третий. Не мог не сдержаться «поэт-нееврей»! Погибших евреев жалеет пигмей. Поэта-врага он долбает ответом, Завернутым в стих хулиганским кастетом.

В огромной антологии русской поэзии «Строфы века», составителем которой был Евгений Евтушенко (Е. Витковский был научным редактором), наряду со стихами Блока, Твардовского есть имена совсем или почти неведомые, а вот места для стихов Маршака не нашлось. Может быть, Евгений Александрович так поступил в знак «благодарности» за стихотворение Маршака «Мой ответ (Маркову)». Думается, биографию Евтушенко поступок этот не украсит, а место Маршака в русской поэзии не изменит. Напомню сказанное Борисом Сарновым в книге «Самуил Маршак» (я не полностью разделяю это мнение, но все же…): «Место, которое занимал Маршак в литературоведческой „табели о рангах“, определилось давно. Это было весьма достойное место, и со смертью поэта оно не стало ни более, ни менее достойным…»

Из воспоминаний друга и ученика Маршака Александра Гольдберга об одной из таких встреч: «Лето 1962 года Маршак провел в Тессели. Он жил неподалеку от бывшей дачи Горького, и с балкона его комнаты виден был сад, опускавшийся прямо к морю.

Самуил Яковлевич похудел, стал менее подвижен, но стоило ему рассмеяться, и лицо молодело, а глаза щурились и прыгали под очками. В то время он работал над лирическими стихами, и рукопись лежала на его рабочем столе — непривычно маленьком по сравнению с московским.

— Послушайте, голубчик, мое любимое":

Усердней с каждым днем гляжу в словарь. В его столбцах мерцают искры чувства, В подвалы слов не раз сойдет искусство, Держа в руке свой потайной фонарь…

Словарь, слово — для Маршака это были не просто лингвистические понятия. В статье «Мысли о словах» он написал: «Каждое поколение вносит в словарь свои находки — подлинные или мнимые. Одни слова язык усыновляет, другие отвергает.

Но и в тех словах, которые накрепко вросли в словарь, литератору следует разбираться точно и тонко.

Он должен знать, например, что слово „чувство“ гораздо старше, чем слово „настроение“, что „беда“ более коренное и всенародное слово, чем, скажем, „катастрофа“.

На всех словах — события печать. Они дались недаром человеку. Читаю: „Век. От века. Вековать. Век доживать. Бог сыну не дал веку…“

…Словарь отражает все изменения, происходящие в мире. Он запечатлел опыт и мудрость веков и, не отставая,

сопутствует жизни… Более того, в нем таится чудесная возможность обращаться к нашей памяти, воображению, к самым разным ощущениям и чувствам, вызывая в нашем представлении живую реальность».

Здесь, в этом тихом городке («Тессели» в переводе означает «тишина»), к нему снова вернулись работоспособность, жажда жизни. Он много пишет, переводит. В письме А. И. Любарской (22 июля) он сообщает: «Написал (вернее, устно сочинил) и несколько своих четверостиший. В последнее время я почему-то пишу только отдельные четверостишия — по-видимому, последние капли пересыхающего потока».

Читатель мой особенного рода: Умеет он под стол ходить пешком. Но радостно мне знать, что я знаком С читателем двухтысячного года.

Сюда же, в Крым, он привез с собой, дабы продолжить работу, одно из самых проникновенных своих прозаических произведений — «Дом, увенчанный глобусом». Приступая к «Дому, увенчанному глобусом», Маршак не расставался с книгой «В начале жизни». Своим венгерским друзьям Агнессе Кун и поэту Анталу Гидашу он пишет: «…Я прошу своего секретаря — Розалию Ивановну (которую Вы, надеюсь, помните) послать Вам единственную имеющуюся у меня книгу — о моем детстве и юности — „В начале жизни“. Между прочим, на польский язык ее перевел перед самой своей кончиной Владислав Броневский. Я не успел даже его поблагодарить.

Когда прочтете эту книгу, напишите мне. Это не мемуары, а попытка увидеть себя на фоне пережитой эпохи (или эпох) и проследить почти неуловимые переходы от возраста к возрасту». Книге «В начале жизни» Маршак придавал особое значение. Он мечтал о хорошем ее переводе на английский, о чем писал Марии Игнатьевне Будберг (в прошлом — секретарь А. М. Горького): «А книга эта для меня — одна из самых дорогих. Видно, наш читатель это почувствовал: ни одна моя работа не вызывала столько теплых и сердечных откликов.

Еще раз сердечно благодарю Вас за предпринятый Вами большой труд, который несомненно увенчается успехом.

Искренне Ваш

С. Маршак».

По замыслу Маршака «Дом, увенчанный глобусом» мог бы стать продолжением «В начале жизни». Конечно, между этими двумя книгами пролегли бы годы, заполненные событиями из жизни страны, из жизни Маршака, но, вероятно, они еще не были осмысленны так, как события, описанные в книге «В начале жизни». И, наверное, не оставили такой след, как события, связанные со знаменитым серым домом на Невском, ставшим волею истории литературной легендой: «Этот дом памятен мне потому, что в нем я провел почти безвыходно много лет (сплошь и рядом мне и моим товарищам случалось работать в редакции не только днем, но и до глубокой ночи, а то и до следующего утра).

Дом книги стал моим вторым домом, когда мне было лет 37–38, а покинул я его в 50-летнем возрасте.

Это значительная часть моей жизни, годы бодрой деятельности, годы зрелости.

Ограбил ли я себя, отдавшись на столько лет почти целиком редакционной работе?..

Мало времени оставалось у меня для моей семьи, еще меньше для собственной литературной работы, которой я успевал заниматься главным образом летом, а в остальное время — то ночью, то по праздникам, то урывками в редакции.