Чтение онлайн

— Эй, служанка! Подай-ка нам еще кружку вина!

— Чтоб ты подавилась этим вином! — буркнула служанка, наполняя из бочки кружку.

Воклер и я во всю прыть побежали в Сольё, чтобы поскорее узнать причину ночной тревоги.

Улицы и площади городка словно вымерли — мы не встретили по пути ни живой души. Слышался только стук захлопывающихся ставней и дверей да лязг запоров: то пугливые обыватели, заслышав набат, на всякий случай запирались в своих домах.

Дым от костра, столбом подымавшийся к небу, крики и песни толпы помогли нам разыскать церковную площадь.

Батальон уже выстроился в ряды, готовый к походу. Перед строем стоял какой-то всадник. Я напрягал зрение до боли в глазах, чтобы рассмотреть этого человека, но, кроме треугольной шляпы да мундира с золотыми пуговицами, ничего не видел в темноте: от огромного костра остались только пепел да почерневшие, угасшие головешки…

В это время на площадь вернулись барабанщики: капитан послал их бить сбор по всему городу. Рран-рран-рран! — трещали барабаны. Дин-дин-дон! — непрестанно били набат колокола. Толпа аплодировала, кричала, пела, ревела. Под аккомпанемент этого адского шума и гула вдруг весь батальон запел «Марсельезу». Я в жизни своей не видел более величественного зрелища, чем эта тысячная толпа, тесным кольцом обступившая неподвижного всадника, который возвышался над ней, как монумент.

Но вдруг лошадь переступила с ноги на ногу, высекая искры из булыжников мостовой, и заржала, а всадник простер над толпой руку, требуя тишины.

Словно по мановению волшебного жезла, крики, пение прекратились, стих рокот барабанов, перестали звенеть колокола и над площадью нависло мертвое молчание.

Тогда всадник заговорил:

— Храбрые марсельцы! Я только что прискакал из Парижа. Страшные дела творятся в столице Франции. Контрреволюционеры, враги народа и прислужники короля, распускают слухи, что ваш батальон — это банда каторжников, бежавших из Тулона, прощелыги и подонки из Марсельского порта, корсиканские разбойники. Они утверждают, что вы жгли, грабили и убивали все и вся на своем пути; они доходят в своей злобе до того, что клянутся, будто вы распяли у порога авиньонского клуба патриотов какого-то старого священника, что вы четвертовали епископа Мендского на мосту через Ардьер. Но всего, что они говорят про вас, не перескажешь!

Король Капет обратился к иностранцам за помощью против патриотов, кровью которых он собирается залить все уголки Франции… Тиран хочет помешать вам войти в Париж, чтобы ввести туда немецкие и австрийские войска. Он заключил с генералами, посланными к нему австрийским императором, тайный договор, договор измены и предательства. Если бы нам не удалось задержать короля в Варенне, сегодня этот предатель уже вторгнулся бы во Францию во главе стотысячной иностранной армии! Тридцать пять тысяч австрийцев пришли бы с севера, пятнадцать тысяч немцев — через Эльзас, пятнадцать тысяч итальянцев вторгнулись бы в Дофинэ, двадцать пять тысяч испанцев перевалили бы через Пиренеи и десять тысяч швейцарцев захватили бы Бургундию.

Эти черные вороны, слетевшиеся со всех сторон, чтобы заклевать Францию и революцию, хотят восстановить у нас неограниченную монархию, а тогда — горе беднякам! Прощай, свобода! Прощай, «Права человека и гражданина»!

Тиран Капет хочет теперь помешать вам вступить в Париж. Он не знает, что красные южане не страшатся ни огня, ни железа. Он не понимает, что, полные справедливого гнева, вы не успокоитесь, пока не отомстите за

прошлое, пока не опрокинете трон, пока не разобьете на мелкие куски его корону! Тиран хочет направить вас вместо Парижа в Суассон. Но он не знает, ослепленный безумец, что в Суассоне вы, как реликвию, поднимете топор, которым его предшественник на троне подло казнил одного из своих солдат, и этот топор вы бережно пронесете через всю страну, чтобы срубить голову самому тирану, кровопийце и изменнику — Капету!

Вперед же, марсельцы! Вперед, славные патриоты! Вперед, вперед! Свобода или смерть!

И, выпрямившись во весь рост на стременах, он добавил:

— Я поскачу впереди вас доложить защитникам революции и патриоту Барбару, что марсельский батальон ускоренным маршем идет на Париж. Да здравствует нация!

— Да здравствует Барбару! Да здравствует нация! — ответил ему тысячеголосый мощный крик.

Всадник пришпорил коня и во весь опор поскакал по парижской дороге. Через мгновение ночная тьма поглотила его.

Барабаны забили боевую тревогу.

Майор Муассон обнажил саблю и воскликнул:

— Дети мои! Марсельский батальон немедленно выступает в поход. Поклянемся не знать отдыха и покоя до тех пор, пока мы не дойдем до самого порога дворца проклятого короля Капета!

Федераты ответили своему командиру пением «Марсельезы»:

Вперед, вперед, сыны отчизны! Для нас день славы настает!

И, не ожидая команды, батальон выступил в поход. Граждане Сольё восторженными криками провожали нас.

— Убирайтесь вон! Прочь отсюда! Мы обойдемся без вашей помощи! Проваливайте, чтоб духу вашего здесь не было! — закричали мы толстому монаху и полицейским.

И мы сами впряглись в пушки и, обливаясь потом, но с песней на устах, потащили телеги быстрее самых резвых коней.

К оружью, граждане! Равняйся, батальон! Марш, марш вперед, чтоб кровью их Был след наш напоен!

Огненная речь патриота вскружила нам голову. Никогда еще мы не шли с таким восторгом, не замечая пройденного пути, не чувствуя усталости.

Когда на мгновение стихало пенье «Марсельезы», слышались возгласы:

— Долой тирана! Мы ворвемся в его дворец!

— В Париж! В Париж! Мы придем туда назло врагам!

И мы шагали еще быстрей, и снова в воздухе звучали слова «Марсельезы»:

Вперед, вперед, сыны отчизны!..

На рассвете мы с песней прошли по улицам какого-то городка, названия которого я не запомнил. Знаю только, что именно здесь королевские войска должны были преградить нам путь. Однако улицы были совершенно пусты, и никто не вышел нам навстречу.

Мы пели так громко, что, казалось, дрожали самые стены домов:

Так трепещите же, тираны, И вы, предатели страны! За ваши гибельные планы Теперь ответить вы должны!

Сама поднял над головой плакат «Права человека». Но некому было полюбоваться им — улицы опустели. Вдруг Сама заметил на пороге церкви причетника, отпиравшего дверь. Он бросился к нему, заставил растерявшегося старика поцеловать плакат, ворвался в церковь, приложил «Права человека» по очереди к губам всех каменных и деревянных святых и только после этого подвига, запыхавшись, возвратился на свое место в рядах.