Шрифт:
Иннокентий Сергеев
Мария
Я прислонил велосипед к фонарю и подошел к киоску.
– Чулки, пожалуйста, - хрипло сказал я, протягивая деньги.
– Вот эти.
– Для мамы?
– добродушно осведомилась киоскерша. Я кивнул и стал откашливаться.
– Здесь ровно?
Она протянула мне картонную коробку. Я еще раз кивнул и сунул добычу в карман.
Оттолкнулся от бордюра и покатил вниз по улице.
Повернул к дому. Остановился у мусорной урны, вытащил нейлоновый комочек и спрятал его в кармане, а коробку
Подъехал к дому. Открыл дверь подъезда, другой рукой удерживая велосипед. Затащил его на второй этаж, открыл ключом дверь и убедился, что дома никого нет. Велосипед оставил в прихожей. Подошел к шифоньеру. Я знал, где они лежат. Я достал их, а новые сложил так же и положил на их место. Задвинул полку и затворил скрипучую дверцу. В комнатах везде было солнце.
"Теперь все", - прошептал я.
Перед тем как заснуть, я прятал его под подушку, сжимал в пальцах, мял комочек теплый, упругий. И засыпал.
Обычно я сворачивал на перекрестке, там всегда было тихо. Можно было свернуть во двор и в другом месте - там, где была моя музыкальная школа, или чуть дальше - там, где поликлиника, - но все равно пришлось бы выезжать на бульвар, вдоль ограды школьного сада. Напрямую проехать было нельзя. Дальше по бульвару, мимо школы, въехать под арку, налево, обогнуть палисадник и прямо к подъезду. И может случиться так, что на скамейке под акацией будет сидеть женщина и читать книжку, одной рукой качая коляску.
Когда я пришел из школы, Мария сидела и разглядывала мои фотографии. Она захлопнула альбом, но тут же рассмеялась и снова открыла.
– На тебя любуюсь.
Я-то мог бы на нее любоваться хоть круглые сутки. И почему ты должна уходить на свою дурацкую работу! Зачем же я, по-твоему, институт заканчивала?
– Не знаю, - признался я.
А я пришел пораньше.
– Чудесно. Вместе пообедаем.
Когда у тебя кончаются занятия?
– Сегодня последний день.
И все? Больше не будет? Каникулы. Как яблони цветут, одуреть можно от запаха. Лето.
Душистая прохлада сквозняка. Солнечные пятна на столе, на полу, на стенах.
– Это тебе. У нас в буфете купил. Миндаль в шоколаде.
Ты ведь любишь?
– Ой, спасибо.
Я знаю, она его ужасно любит. Она подозрительно посмотрела на меня.
– Опять экономил на завтраках?
– Я по утрам есть не хочу.
– Ладно, поделим пополам.
– Возьми с собой на работу. Я им объелся уже.
Так я тебе и поверила. Она высыпала пакетик в конфетницу. Мне нравится, как она вскрывает пакеты - надкусывая их зубами.
– Ну давай в темпе. А то мне уходить скоро.
С завтрашнего дня я в отпуске.
Вот это я понимаю! Целыми днями будем вместе. Ну просто праздник. Надо отметить как-нибудь.
– Непременно.
– Давай сходим сегодня в кино?
В кино? А что у нас идет?
– Со вчерашнего дня "АББА".
– Сходим. Возьмем с собой Лиду?
– Обойдемся вдвоем.
–
Ну вот еще придумаешь. Это с такой-то женщиной!
Она смеется. Мне нравится, как она смеется, хочется смеяться вместе с ней.
– И почему тыу меня не такой как все?
Но ведь и ты не такая как все.
– Разве это плохо?
– Это замечательно, - шепчет она, целуя меня.
– Ну все. Пока.
Вот ее шаги вниз по лестнице, дальше. Я выхожу на балкон и смотрю, как она идет через двор. У нее шикарная походка.
Я возвращаюсь в комнату. Завожу "Лед Зеппелин" - не могу без музыки. Потом сбрасываю брюки, достаю из ящика стола чулки и надеваю их. Разглядываю свои ноги в зеркале. Ладно, увлекаться тоже не стоит. Я снимаю их и укладываю обратно, предварительно десяток раз поцеловав. Уроки больше не учить, о сладкое слово Свобода! А физичка так-таки и вывела мне за год четверку. Это она мне все не может простить, что я написал в тетрадке по физике стихи, как она выразилась, эротического содержания. Марию эта история жутко развеселила.
Я врубаю музыку на полную катушку и иду мыть посуду.
Марию вызывали к директору. Ее вообще чуть что в школу вызывают. А для нее это все равно что цирк бесплатный, могли бы уже понять за шесть-то лет. Первый раз ее вызвали сразу же после "первый раз в первый класс". У меня, видите ли, длинные волосы. А чего уж длинные? Мария их постоянно подравнивает. Не помню, чтобы она хоть раз отправила меня в парикмахерскую. Всегда только сама.
Мария с порога заявила: "Я не собираюсь уродовать своего ребенка!"
Вот женщина! Они офонарели от такого и понесли какую-то фигню насчет школьной формы. Лучше бы не заикались. Тут Мария взорвалась, конечно. По поводу школьной формы она, бывает, и без всякого повода проходится, а тут такой повод! Ну она на радостях и всыпала им чертей.
Мария стала легендарной личностью, а ко мне цепляться стали. Не знай я все учебники наизусть, выперли бы меня из школы, точно. Один раз меня проверяли даже - поставили спиной к классу отвечать. Я им выложил три параграфа слово в слово. Тогда только отстали.
Школа у нас какая-то ненормальная, - "с перманентным отсевом", как выразилась наша англичанка. Откровенная женщина. Но класс у нас теперь раза в полтора меньше, чем был, что правда, то правда. А что после восьмого будет? Обычно от четырех классов остается два. И с нами то же самое сделают, все к этому идет.
Мария тоже обожает музыку. Пластинок, правда, у нас не очень много "АББА", "Смоуки", Джо Дассен, Дайана Росс, Лео Сейер (под него беситься здорово), и тому подобное. Еще много всякого джаза и заезженных старых миньонов с битлами. Зато кассет куча, а Мария все время приносит новые. Где она их записывает, непонятно. Вчера притащила "The Wall". По-моему, потрясная вещь. У нас вообще вкусы совпадают. Только "Deep Purple" она, почему-то, не очень воспринимает.