Марьина роща
Шрифт:
Конечно, не зашел. Дома пересмотрел купюры одну за другой, все оказались с желтизной… Захлопнулась последняя лазейка, со всех сторон встала глухая стена…
ПЕРЕОЦЕНКА ЦЕННОСТЕЙ
Для привлечения публики в кино «Ампир» устраивались то конкурсы красоты, то танцы с призами. Публика охотно шла на дополнительные
И вот на очередных танцах с призами в «Ампире» появилась незнакомая пара: она — блондинка с голубыми глазами, он — жгучий брюнет восточного типа. За один вечер они взяли три приза. Им хлопали. Они улыбались, но не произносили ни слова, как немые. Кавалер получил призы (они в ту пору были съедобные), мило улыбнулся, и пара незаметно ушла.
В следующую субботу та же пара опять получила два приза. Местные чемпионы танца взревновали: это что же, чужие отбивают законные призы у марьинорощинцев? Нашлись добровольцы, которые должны были проучить таинственную пару, но танцоры заметили настроение старожилов и после получения очередного приза скрылись. Ясно — нездешние. Ну подождите, в следующую субботу мы вам покажем!
«Показать» не удалось. Несколько суббот пара не показывалась, а когда бдительность патриотов притупилась, вновь отхватила лучшие призы: пуд муки, окорок и пакет со сладостями! Мало того, эту же пару видели на танцах и в других кинематографах, и везде они брали призы. Ну, знаете, это уже чересчур! Решили устроить профессионалам темную, но те опять ускользнули и, видимо, прекратили свою деятельность.
— Нет, не прекратили, — охотно вспоминает пенсионерка Анна Ивановна, — а перешли в другой район. Мы не были профессионалами. Оба мы с Борисом учились на рабфаке. Как-то на студенческой вечеринке танцевали вместе, и нас признали лучшей парой. Кто-то подал мысль, что мы могли бы брать призы за танцы. Всей коммуной одели нас, и дело пошло. Наш заработок — продовольственные призы — был немалым вкладом в бюджет коммуны. Но коммунары охраняли нас от хулиганов, которые старались препятствовать нашим выступлениям. А потом учеба потребовала всех сил и времени.
Анна Ивановна охотно вспоминает шалости молодых лет…
Любили в трактирах Марьиной рощи гармонистов и певцов. Каждый трактир старался обзавестись своей приманкой, — дело коммерческое. Были слепые музыканты и певцы, бандуристы, скрипачи, русские гусляры, босяки… Они предварительно договаривались с трактирщиком и работали на твердой разовой оплате. Отыграв положенное, уходили.
Однажды в «Уют» пришли трое молодых, сели за столик, спросили какой-то пустяк. Потом один достал из футляра скрипку, другой хроматическую гармонь, а худенькая девушка с глубокими глазами поднялась и запела грустную: «Я милого узнаю по походке». Ее звучный голос разом наполнил трактирный зал. Смолкли разговоры, тише стали скользить половые, даже грохот посуды на кухне заглох.
Грустно катились повторы несложной музыкальной фразы. Певица упорно смотрела в пол, а голос ее рыдал:
А ежели мой миленький вернется, станет спрашивать меня, То вы, подружки дорогие, скажите, где могилка моя. Придети вдруг рыдание резко оборвалось, сменившись уличным выкриком:
А только с могилы он вернется, Другую, подлец, станет целовать!«Целовать…» — подтвердили скрипка и гармонь. Пауза.
— Ух ты! — крякнул кто-то.
Зашумели, захлопали, закричали:
— Еще, еще!
Даже хозяйчиков проняло. Звякнул полтинник о тарелку, встал благообразный Семен Иванович и, точно церковный староста, обошел зал. Горку серебра несколько бумажек высыпал на столик музыкантов.
Вновь встала певица, и полилась незамысловатая музыка модных «Кирпичиков»:
На окраине где-то города Я в убогой семье родилась, Горе мыкая, лет шестнадцати На кирпичный завод нанялась…Кое-кто из хозяйчиков фыркнул: не наша песня. Но не те стали времена, когда хозяйчик тон задавал: больше половины посетителей «Уюта» были теперь фабричные рабочие, кустари-надомники, народ трудящийся. А голос певицы таял от любви:
Ночью каждою с ним встречалася, Где кирпич образует проход… Так за Сеньку, да за кирпичики Полюбила я этот завод.Но вот загрустил сильный голос: пришла разруха, закрыли завод, растащили его оборудование. Тяжело… А потом пришли молодые, сильные, упрямые, стали собирать завод по винтику, по кирпичику… И торжеством, победой звучит сильный голос:
Загудел гудок, зашумел завод, Заработал по-прежнему он. Стал товарищем управляющим На заводе товарищ Семен!Гром аплодисментов заглушил даже отыгрыш гармони.
— На-кася, выкуси! — кричал Санька Кашкин, тыкая кукиш сапожнику Биткову. — Без вас обойдемся, дай срок!
Битков, член правления Марококота, сидел к Саньке спиной, делал вид, что не замечает обидного кукиша, и степенно говорил собеседнику-правленцу:
— Озорной народ стал. А что они без нас могут? Им бы до денег дорваться, а что делать с ними, не знают. Пропьют, больше нет ничего!
— Врешь, лысый хомяк! — бушевал Санька. — Конец вашему брату приходит! Всех вытащим за ушко да на солнышко! А ну, товарищи, клади певице, кто сколько в силах!
Но Санькин сбор прошел неважно. Как потревоженный улей гудели посетители — больной вопрос затронули: удержатся хозяйчики в правлении артели или удастся работникам посадить своих, честных людей?
Музыканты собрались уходить, когда к ним подскочил половой:
— Хозяин приказали с вас денег не брать, просили приходить завсегда, как надумаете, и кушать у нас бесплатно.
— И ходили, — смеется заслуженная артистка Александра Николаевна. — Лучшие сборы у нас бывали в Марьиной роще. Начала с таких песен, как «Златые горы», а потом и Гурилева и Чайковского пела. Трудно было в те годы нам, ученикам консерватории… Какой-то неловкий был этот заработок. А потом решили так: не следует потакать уличным вкусам, петь мещанскую дрянь. А если петь, то знакомить людей с настоящими народными песнями и с классической музыкой — это даже хорошо, вроде пропаганды искусства получается. Конечно, мы искали оправдания своему заработку и немного стеснялись его. А потом поняли, что нет тут ничего зазорного!