Чтение онлайн

Хейка спрятал трубку, вернулся в избушку, посмотрел на комок бурого меха и назвал его Марбу.

–  Почему именно Марбу?
– спросил я.

–  Ничего лучшего не пришло в голову, а человеческое имя я давать не хотел. Марбу - тоже имя, сказал я себе, он же все равно этого не слышал.

Тулли был совершенно несогласен с водворением Марбу в избушке. Всю свою жизнь он травил медведей и считал их врагами. Знал он, что и Хейка тоже нападает на медведей и не щадит их. Разумеется, все они были большими, но какое ему до этого дело, если он полагался лишь на свой нос и все время чуял

медведя? Однажды он был смущен и призвал на помощь своего хозяина - ведь он .вовсе не собирался делить свое ложе со зверем, от запаха которого у него шерсть поднималась дыбом.

«Посоветуй-ка мне что-нибудь получше,- ворчал Хейка на свою собаку;- Куда ему деваться? Может быть, в тундру, чтобы мы его снова подобрали и взяли домой? Глупый ты, Тулли, а к тому же еще и озорник. Представь себе…»

Хейка, ухмыляясь, посмотрел в окно, где он вдруг увидел себя идущим по тундре с медведем. Слева медведь, а справа собака.

–  Это действительно была глупая мысль,- признался Хейка.

Между тем мы наловили много рыбы, преимущественно озерных форелей с темными спинками и красными брюшками. Было тихо над большим озером.

Марбу не огорчала ни неприязнь собаки, ни присутствие человека. Он не испытал еще ничего плохого и быстро привыкал ко всему. Он был еще меньше Тулли. Что ему оставалось делать, как не присоединиться к собаке, чтобы не остаться одному?

–  Тулли не мог все время удирать и должен был к нему привыкнуть,- говорил Хейка.- Я не задумывался, видя их лежащими друг возле друга. Не знаю, что могло произойти в собаке, никто не может этого знать. Гораздо позже я понял, что собака была испорчена - из-за меня, Эрих; точно так же и Марбу по-том каждую собаку рассматривал, как себе подобную.

В то время как Хейка набивал свою трубку, я заметил, пожимая плечами:

–  Мы, люди, иногда завариваем такую кашу…

–  Не подозревая об этом,- поспешно добавил он.- Ты можешь приучить зверей друг к другу, только потом их нельзя снова выпускать на свободу. Иначе у них все перепутается, и они могут стать жертвой своего заблуждения.

Тулли и Марбу забыли, что один из них собака, а другой - медведь. К ним присоединился человек со своим запахом, и так жили все трое дружно в избушке у озера более чем в пятидесяти километрах от ближайшего дома.

Кроваво-красное полуночное солнце лежало на северном краю тундры. Повсюду был его тусклый свет: на краях облаков, на земле, в березняке и на болотной воде. День сменялся не ночью, а нежными сумерками! Но в этот час, казалось, все вокруг засыпало. Не раздавалось птичьего крика, хотя все лето тундра полна птичьих стай.

В это время Хейка лежал в вереске, долго смотрел на игру ночных красок и незаметно уснул. А солнце катилось по горизонту, теряло кроваво-красную окраску и поднималось все выше, чтобы начать свой дневной бег.

–  Я проснулся,- сказал Хейка,- сощурился от яркого солнечного света и подумал, не пойти ли мне домой. Целый день я бегал и наблюдал за белыми куропатками. Мы, охотники, должны иметь представление о состоянии дичи. Тут-то и увидел я ее в первый раз.

–  Кого?

–  Медведицу. Она стояла прямо

против солнца и казалась черным чудовищем.

–  Как же ты мог знать, что это была медведица? удивился я.

–  Вначале я этого не знал, но вдруг она опустила голову и пошла, хромая, на меня. Тут-то мне и стало ясио, что это медведица Равдолы, то есть мать Марбу.

Должен признаться, я совсем не обрадовался этой встрече, потому что сидел в вереске с одним ножом за поясом. До тех пор, пока зверь мало знает человека и не претерпел от него вреда, он не нападает, но медведица Равдолы носила пулю под шкурой. Кроме того, она искала своего детеныша.

У Хейки замерло сердце. В миг он распластался среди высоких кустов «пьяницы» и притаился. Медведица, прихрамывая, протрусила мимо.

Хотя опасность миновала, Хейка продолжал лежать, покусывая ветку и размышляя. Думал он о Марбу. Он не знал, что делать с ним теперь, когда его разыскивает медведица. Если она учует его в избушке - чего доброго пропадет жилье. Она все разнесет, чтобы вытащить своего детеныша.

В раздумье следил Хейка за двумя орлами, кружившими в вышине. Он знал уже много лет этих старых орланов-белохвостов из соседних болот, которые каждый год выращивали одного птенца. Никто не обижал их, и Хейка объявил бы сумасшедшим каждого, кто в то время захотел бы предостеречь его от этих больших птиц.

–  Вон они там опять!
– воскликнул Хейка, забыв про рыбную ловлю и протянув руку в сторону леса. Я успел заметить, как один из них приподнялся на отдельно стоявшей сосне.

Хейка снял фуражку, показал мне шрам, проходивший поперек головы, и сказал:

–  Вот как один меня поцарапал. Я еще сказал ему спасибо, что он не хватил поглубже. А виноват в этом Марбу.

Теперь Хейка запутал весь рассказ. Мы ведь остановились на медведице, которая, прихрамывая, трусила по тундре.

–  Ну, хватит,- сказал он, снова принимаясь за форелей.

Итак, Хейка знал, что ему, может быть, придется иметь дело с разъяренной медведицей. Разумеется, проще всего было убить ее, но ведь оставался Марбу, а что с ним делать? Маленького бурого медвежонка можно продать или частному лицу, или зоологическому саду, но за него мало дадут.

Взрослый медведь - дело более выгодное, а Хейке нужны были деньги, чтобы прокормить себя и свою семью.

–  Я оставил его в живых не только ради него, но и ради себя,- продолжал он.

И Марбу остался в избушке Хейки. Там он делил с Тулли место у очага, лизал себе лапы, дрался с лайкой и был доволен пищей. Молока он больше не получал, но зато суп из овсяных хлопьев, который он пил из бутылки, был так же вкусен, как и все, что ему давали или что он доедал после Тулли.

Этот медвежонок жил, однако, не в неволе. Вместе с Тулли он убегал галопом в тундру, чтобы попугать птиц и поохотиться за мышами. С человеком он не ходил, а если и шел, то во всяком случае не так охотно, как с собакой. Целый день он мог пробыть на воздухе: охотиться, играть или лениво греться на солнышке. Только в воду он не хотел идти, потому что и Тулли добровольно не шел в воду.