Манускрипт
Шрифт:
– Ось тут вона живе, - показал парнишка пальцем на покосившийся, приземистый дом и, получив в награду кусок хлеба с салом, кинулся наутёк.
Не знаю уж, удержит ли он язык за зубами, как мы его просили, оставалось полагаться только на честность паренька. А на наш стук в дверь навстречу нам спустя пару минут вышла высокая, статная женщина лет сорока, которую можно было бы назвать красивой, если бы не небольшой след от ожога на левой щеке. Глядела она на нас уверенно и даже с каким-то вызовом.
– Слушаю вас, - сказала
– Здравствуйте! Вы Голда Соломоновна?
– Я, - после небольшой заминки ответила она.
– А что вы хотели?
– С товарищем у нас беда, - кивнул я в сторону подводы, на которой сидел наш страдалец.
– Ногу сломал, кое-как шину мы наложили, а нога посинела, как бы совсем плохо не стало.
– Не местные?
– Не местные, - сознался я, решив по своей инициативе пока ничего больше не объяснять.
Штольц на несколько секунд задумалась, кусая нижнюю губу, затем решительно сказала:
– Ладно, заносите его в дом.
Мда, стол, пара табуреток, и дощатая кровать со стоявшей рядом тумбочкой, дверка которой потрескалась от времени - вот и всё убранство. Скрипучие полы с щелями, куда ладонь пролезет, облупившаяся побелка на потолке, стены, обклеенные старыми газетами на мове... Печка, судя по её внешнему виду, находится в нерабочем состоянии. При этом Голда Соломоновна умудряется выглядеть вполне ухоженной и, самое главное, в её глазах не было и намёка на то, что ей требуется чья-то жалость.
– Кладите вашего товарища на стол.
Пока она осматривала ногу, Василий Карпович поинтересовался:
– А вы, извиняюсь, по какой специальности работали?
– Терапевт, - ответила она, не отрываясь от осмотра.
– Но, будучи от природы любознательной, я интересовалась и другими аспектами медицины, что мне пригодилось, когда пришли немцы и больницу закрыли. Люди идут ко мне с разными проблемами. Не всегда, конечно, могу всем помочь, но по мере сил.
– Правда, что местное население к евреям, а также русским и полякам относится не лучшим образом?
– продолжал допытываться майор.
– Есть такое... Русских, правда, не так много в этих краях жило, а поляки и евреи составляют... составляли едва ли не треть населения. Когда сюда пришли фашисты, то украинцы, которые ещё вчера мило улыбались, мгновенно превратились в зверей. Не все, конечно, но среди оборотней были и те, от кого, казалось бы, такого отношения трудно было ожидать. Как-то семью поляков выволокли из дома и растерзали прямо на моих глазах. Не пощадили даже 5-летнюю девочку.
– Что же это за изверги, их даже людьми назвать язык не поворачивается, - процедил побелевший от ненависти майор.
– А вас-то не тронули?
– Были такие попытки, мужа убили за то, что он организовывал здесь колхоз, а меня из дома выгнали. Хорошо ещё, что дочь в Москве учится, а за себя
– Увы, - вздохнул я.
– мы сами в этих краях на птичьих правах, и нам бы лучше не показываться на глаза немцам и полицаям.
Я не без труда выдержал её пристальный взгляд. Она ещё, видимо, порывалась что-то спросить, но удержалась.
– У меня есть запасной матрас, могу постелить вашему товарищу в чулане. В комнате не могу, потому что ко мне приходят люди и ни к чему, чтобы они видели здесь постороннего - могут возникнуть ненужные вопросы.
– Спасибо, Голда Соломоновна, - искренне поблагодарил я женщину.
– Вы извините, но только чем я его кормить буду? Самой едва хватает.
– Вот насчёт этого не волнуйтесь, на неделю-другую вам и нашему товарищу точно хватит. А там он уже вас покинет.
– Покину, - подал голос всё ещё лежавший на столе Сивцев, - следом за вами пойду к линии фронта.
Мы с Медынцевым переглянулись и только покачали головами. В беспамятстве он там что ли бормочет, взял и выдал правду-матку. Ну или её часть. Хоть мы и рассчитывали на порядочность врача, которая сама оказалась изгоем, но всё равно осторожность не была бы излишней.
Увидев, сколько съестных припасов мы принесли, Голда Соломоновна не сумела скрыть своего удивления. Да, обошлось без деликатесов, но то же сало, вяленая рыба, мешок картошки, вязанка лука, расфасованные по полотняным мешочкам крупы, полтора каравая хлеба и ополовиненная четверть самогона - для этого времени и места целое богатство. Мы отдали почти всё, но ради товарища, как говорится, хоть последнюю рубаху. Да и врачу чем-то питаться надо, не говоря уже о том, что она берёт на себя обязанность ухаживать за больным.
Всё это мы выставили на стол, за исключением поставленного в углу мешка картошки, а Сивцева к тому времени передислоцировали на матрас в чулан. Прощание вышло скомканным, у пилота даже глаза увлажнились, когда он жал нам руки, да и мы чувствовали себя не в совей тарелке. Если уж я успел за несколько дней чуть ли не сродниться с лётчиком, что уж говорить о Медынцеве, с которым они были знакомы не в пример дольше. Все понимали, что, скорее всего, вряд ли ещё когда доведётся свидеться, а потому на нас давила тяжесть всей этой ситуации. Да ещё не покидала мысль, что зря мы проболтались о враче Опанасу. Тот, если не будет дураком, сразу сообразит, что нам по-любому надо было заехать в Лановцы, показать больного. Получается, и женщину подставляем под удар, и нашего товарища.