Маннергейм
Шрифт:
Около пятидесяти метров три генерала и сопровождающие их офицеры ползли по-пластунски до неглубокой, хорошо замаскированной кустами траншеи.
Увидев генералов, молодой поручик оторопел и на минуту потерял дар речи.
— Где, поручик, у вас передовые наблюдатели? — спросил Маннергейм.
— Да тут рядом, всего метров десять до них, у немецкой проволоки.
— Подождите, господа, очищать грязь с мундиров, поползем дальше.
Немцы, видимо услышав разговоры, открыли сильный пулеметный огонь. Генералам и офицерам пришлось залечь в неглубокой
— Эти траншеи мы отрывали ночью, ваше превосходительство, — тихо сказал поручик. — Немцы здесь все хорошо просматривают, и мы вынуждены быть очень осторожными.
— Поручик, я хорошо понимаю всю сложность вашего положения. Вам, как и нам, трудно, враг рядом. Прошу вас, берегите солдат. Приказываю этой ночью глубже зарыться в землю и хорошо замаскировать бруствер. Надеюсь, что ваш наблюдательный пункт будет отличным. Господа, возвращаемся обратно. Поползли. Крепче прижимайтесь к матушке-земле, если не хотите получить пулю в мягкое место.
К началу сентября русский фронт стабилизировался на линии река Стоход — Киселин — Злочев — Брезжаны — Галич — Станислав — Делатынь — Ворохова — Селетин.
28 сентября командующий фронтом приказал 12-й кавалерийской дивизии перейти в район старой русско-австрийской границы у города Почаева. Соединение направлялось в те места, где находилась знаменитая Почаевско-Успенская лавра, основанная, в 1597 году, когда местный монастырь получил от помещицы Анны Гойской земляные и лесные угодья и чудотворную икону Успения Богородицы, доставшуюся от греческого митрополита Неофита. Монастырь недолго был православным, вскоре им завладел униатский орден Святого Василия. В 1831 году свет Православия вновь озарил это место, а в 1833 году обитель получает статус лавры — четвертой в России.
На переход полков 12-й кавалерийской дивизии в конном строю до новых позиций, которые занимала пехотная дивизия, ушло три дня. Шли под мелким дождем, который моросил целые дни, и холодным ветром, пронизывающим до костей. Лошади с трудом вытягивали ноги из грязи. Не было слышно разговоров, за которыми обычно коротается переход. Лишь изредка вылетало крепкое словцо, когда лошадь спотыкалась о вылезший на поверхность корень или оступалась в глубокую колдобину, пугливо шарахнувшись в сторону.
Система позиций, которую пехотная дивизия передала полкам Маннергейма, была основательно оборудована. Окопы глубокие и крепкие. Хорошая маскировка, связанная с рельефом местности. Много пулеметных ячеек, защищенных мешками с песком и стальными щитами — новинкой в русской армии.
Командир пехотной дивизии рассказал генералу, что здесь у них тихо и живут они с немцами почти мирно. Ежедневно в 12 часов дня русские и немецкие кухни одновременно выезжают к реке за водой, и никто по ним не стреляет. Солдаты даже помогают друг другу, вместе курят. Пехотинцы устроили в своих окопах огород. На насыпи, обращенной в сторону врага, посадили лук, а около ходов сообщения — картофель.
На язвительный вопрос барона: «А вы немецкий опыт быстрого выращивания однолетних огурцов еще не используете?» — пехотный генерал
— Наш огород одновременно и маскировка, и для солдат свежие овощи, вот только мои офицеры боятся, как бы шальной немецкий снаряд не попал в него, ведь все грядки разнесет.
Командир пехотной дивизии передал Маннергейму хорошо оборудованный командный пункт на куполообразной «святой горе», откуда открывался многокилометровый обзор.
Квартирьеры дивизии поселили генерала с его адъютантом и денщиком, а также взводом охраны в старом барском доме на окраине города, около шоссе, ведущего к старому Почаеву. Штаб находился рядом, в двух домах, скрытых большим вишневым садом. Запущенные аллеи сада в золоте осенних листьев, сорная, уже поблекшая трава свидетельствовали о царящем в этом уголке духе запустения и одичания. Из окон спальни генерала со странным угловым диваном, спинка которого соединялась со шкафчиком, хранящим запахи вина и табака, открывались чудесные картины окрестностей лавры. Белые, величественные лаврские храмы как бы парили в воздухе над окружающими полями и лесами. Один из соборов, стоящий на отроге горы, император Николай I, посетивший лавру в 1842 году, назвал «дерзновенной постройкой».
Адъютант генерала ротмистр Скачков вместе с управляющим — старым поляком обошел весь дом и отобрал ключи ото всех дверей, то же сделал корнет — командир взвода охраны, проверив надворные постройки, флигель для слуг, каретник и сеновал.
Вечером генерал-майор Маннергейм принял доклады командиров бригад. Полки дивизии быстро обжили новые позиции. Лошади были отправлены в район Рудня Почаевская.
Проводив старших офицеров, Маннергейм вместе с адъютантом обошел все помещения усадьбы, обратив внимание на посты охраны и близость шоссейной дороги. У каретника генерала встретил управляющий и стал жаловаться на то, что солдаты охраны реквизировали у него все сено и овес.
— Представьте счет моему адъютанту, и мы полностью с вами рассчитаемся, — коротко ответил генерал.
Отправив Скачкова позаботиться об ужине, Маннергейм направился в сад. Здесь от влажной земли тянуло плотным густым запахом прелых листьев. В высоком небе торжественно проплывали облака, причудливо меняя окраску под лучами заходящего солнца. Сад с его заросшими дорожками чем-то напоминал счастливые годы детства в замке Лоухисаари, где было столько веселых игр со старшим братом Карлом и друзьями. «Как много прожито, как много пережито, — подумал Густав, — в будущем году мне уже 50, а что будет дальше?»
Лирическое настроение прервал подобострастный голос надоедливого управляющего этого старого поместья, хозяева которого сбежали вместе с австрийцами еще летом.
— Пан генерал, я уже сказал вашему очень милому офицеру, что на ужин мы можем приготовить вам только жаркое. Повара у меня давно нет, осталась одна кухарка.
— Вы разместили моих солдат? — спросил Маннергейм.
— Да, конечно, пан генерал, все сделано, и даже вашу светло-гнедую красавицу уже выгуливают.