Мандарины
Шрифт:
— Нет. Сегодня уже нельзя оставаться вне политики. Ламбер помрачнел:
— Значит, ты меня осуждаешь?
— Вовсе нет. Я хочу сказать, что для меня это уже невозможно. У нас разный возраст.
— При чем тут возраст? — спросил Ламбер.
— Сам потом разберешься. Начинаешь понимать какие-то вещи, меняешься. — Он улыбнулся: — Обещаю тебе, что найду время писать.
— Это необходимо, — настаивал Ламбер.
— Послушай, ты так хорошо проповедуешь, а где твои-то новеллы, о которых ты мне говорил?
— Они ничего не стоят, — ответил Ламбер.
— Принеси их мне, а потом поужинаем вместе в ближайшие дни, и я тебе скажу, что о них думаю.
— Хорошо, — согласился Ламбер.
— Что я никогда не даю интервью и что у меня полно работы.
Ламбер закрыл за собой дверь, и Анри вытряхнул на стол содержимое желтого конверта. На распухшей папке секретарша сделала надпись: Отклики на роман. На секунду он застыл в нерешительности. Этот роман он писал во время войны, не думая о судьбе, которая его ждет, он даже не был уверен, что его вообще ждет какая-то судьба, а теперь книга напечатана, и люди прочли ее; Анри давали оценку, обсуждали, разбирали, как сам он довольно часто давал оценку и обсуждал других. Анри разложил вырезки и стал пробегать их глазами. Поль говорила: «Триумф», он решил, что она преувеличивает; однако и критики тоже употребляли громкие слова. Ламбер, конечно, был пристрастен, Лашом тоже, да и все эти только что появившиеся молодые критики со всей очевидностью благоволили к писателям — участникам Сопротивления; но теплые письма, отправленные друзьями и людьми незнакомыми, подтверждали вердикт прессы. Даже не возомнив о себе невесть что, действительно было чему радоваться: написанные с чувством страницы вызывали ответные чувства. Анри радостно потянулся. Произошло нечто вроде чуда. Два года назад плотные шторы занавешивали закрашенные синим окна; он был отрезан от темного города и от всей земли, его авторучка в нерешительности повисала над бумагой, а сегодня те неясные звуки в его горле обрели в мире живой голос; потаенные порывы его сердца превратились в истину для других сердец. «Мне следовало бы объяснить Надин, — подумал он. — Если другие не в счет, писать не имеет смысла. Но если их ценишь, это потрясающе — вызывать словами их дружбу, доверие; потрясающе видеть, как находят у них отклик твои собственные мысли». Он поднял глаза: открылась дверь.
— Я прождала два часа, — послышался жалобный голос, — удели мне хоть четверть часа. — Мари-Анж решительно встала перед его письменным столом. — Это для газеты «Ландемен», большая статья с фотографией на первой странице.
— Послушай, я никогда не даю интервью.
— Вот именно, и потому мое будет бесценным.
Анри покачал головой, и она с возмущением продолжала:
— Не станешь же ты разрушать мою карьеру из-за какого-то принципа? Он улыбнулся; для нее это так много значило — четверть часа беседы, а
ему — почти ничего не стоило! По правде говоря, у него, пожалуй, появилось настроение говорить о себе. Среди людей, которым понравилась его книга, наверняка были такие, кто желал бы лучше узнать автора; ему хотелось дать им разъяснения. Чтобы их симпатия была действительно обращена к нему.
— Хорошо, — согласился он. — Что ты хочешь, чтобы я тебе сказал?
— Ну, прежде всего, откуда ты родом?
— Мой отец был аптекарем в Тюле.
— Дальше? — спросила она.
Анри заколебался; не так-то просто ни с того ни с сего начать вдруг рассказывать о себе.
— Ну же, — настаивала Мари-Анж. — Поведай мне одно-два детских воспоминания.
Воспоминания у него имелись, как у всех, но они казались ему незначительными, за исключением того ужина в столовой в стиле Генриха II, во время которого он избавился от страха.
— Ладно, вот, пожалуй, одно из них, — сказал он. — Вроде бы сущие пустяки, но
Мари-Анж с ободряющим видом смотрела на него, ее карандаш повис над блокнотом, и он продолжал:
— Основной темой разговора у моих родителей были грозившие миру катастрофы: красная опасность, желтая опасность, варварство, декаданс, революция, большевизм; мне это представлялось в виде страшных чудовищ, которые должны сожрать все человечество. Тем вечером мой отец пророчествовал по своему обыкновению: революция неминуема, цивилизация гибнет, а мать с испуганным видом соглашалась с ним. И тут вдруг я подумал: «Но в любом случае те, кто одержит победу, будут людьми». Возможно, слова, которые я сказал себе, были другими, но смысл именно таков. — Анри улыбнулся. — Эффект оказался поразительным. Никаких чудовищ, мы находились на земле, средь человеческих существ, в своем кругу.
— И что? — спросила Мари-Анж.
— С того дня я стал преследовать чудовищ, — ответил он. Мари-Анж озадаченно смотрела на Анри.
— Но как все-таки закончилась твоя история?
— Какая история?
— Та, которую ты начал рассказывать, — в нетерпении сказала она.
— Другого конца нет. Она закончена, — ответил Анри.
— А-а! — молвила Мари-Анж и жалобно добавила: — Мне хотелось чего-нибудь яркого!
— О! Ничего яркого в моем детстве не было, — сказал Анри. — Аптека нагоняла на меня смертельную скуку, и я досадовал, что живу в провинции. К счастью, в Париже у меня был дядя, который определил меня в «Вандреди» {45}.
Анри умолк; о первых своих годах в Париже ему было что рассказать, но он не знал, что выбрать из множества разных вещей.
— «Вандреди», это же левое издание, — заметила Мари-Анж. — У тебя тогда уже были левые взгляды?
— У меня главным образом вызывали отвращение правые взгляды.
— Почему же? Анри задумался.
— В двадцать лет я был честолюбив и потому стал демократом. Хотел быть первым, но первым среди равных. Если соревнование фальсифицировано с самого начала, ставка теряла всякую ценность.
Мари-Анж царапала что-то в блокноте; вид у нее был не слишком умный. Анри искал доступные слова. «Между шимпанзе и последним из людей гораздо больше разницы, чем между этим человеком и Эйнштейном! Сознание, которое свидетельствует само за себя, это абсолют». Он собирался открыть рот, но Мари-Анж опередила его:
— Расскажи мне о своих первых шагах.
— Каких именно?
— О твоих первых шагах в литературе.
— Я всегда более или менее пописывал.
— Сколько тебе было, когда появилось «Злосчастье»?
— Двадцать пять.
— Тебя выдвинул Дюбрей?
— Он мне очень помог.
— Как ты с ним познакомился?
— Послали взять у него интервью, а он сам заставил меня говорить, сказал, чтобы я пришел к нему еще, и я пришел...
— Приведи какие-нибудь подробности, — жалобным голосом попросила Мари-Анж. — Ты очень плохо рассказываешь. — Она посмотрела ему в глаза. — О чем вы говорите, когда бываете вместе?
Он пожал плечами.
— Обо всем и ни о чем, как другие.
— Он побуждал тебя писать?
— Да. И когда я закончил «Злосчастье», он дал почитать роман Мовану {46}, который тут же принял его...
— Книга принесла тебе большой успех?
— Довольно широкую популярность. Знаешь, до чего забавно...
— Да, расскажи мне что-нибудь забавное! — сказала она, заинтересовавшись. Анри ответил, подумав:
— Забавно вот что: поначалу тебя одолевают мечты о громкой славе, но потом довольствуешься и первым малым успехом...
Мари-Анж вздохнула.
— Названия других твоих книг и даты у меня есть. Тебя мобилизовали?