Чтение онлайн

– Ах, знаю, все знаю, – призрак сказал. – Только выбились они из-под моего контроля. Ну ничего, Чапаев, мы с тобой их всех скрутим… А пока прощайте, надо что-то с вами сделать.

– С нами? – Чапаев удивился.

– А с кем же? Нельзя же безнаказанным преступление оставлять и тех, кто укрывает преступников, – тем более. Министра убили, и думаете, я вас прощу?

– А ты промолчишь, когда выйдешь?

– Промолчу! – Гаузе заявил, а сам на Полину смотрит. Ради нее готов промолчать.

–

Не верю, – Сталин сказал, призрачную трубочку из призрачного рта вынул. – Никому не верю.

– И правильно делаешь, – сказала Полина. – Он промолчит, я не промолчу.

– Я со своей стороны также не имею права, – сказал Чапаев.

– Вот видишь, – сказал Сталин.

Гаузе стыдно стало, что он малодушнее других оказался. Но ведь ради любви!

Сталин исчез.

Словно и не было.

– Бежим, – сказал Чапаев. – Скорее!

Чапаев за нары нырнул, копается там.

– Скорее!

А Полина Гаузе за руку взяла. Держит, пальцы длинные, сухие.

А по коридору шаги. Голос Бессонова:

– Они в карцере у Чапаева.

Голос Левкоя:

– А как узнали?

– Товарищ Сталин сказал.

Чапаев в щели скрылся, остальные за ним протискиваются. В черную дыру.

Последнее: дверь в камере скрипит, открывается. И голос Бессонова:

– Утекли. Пускай воду. Затопляй подвалы!

Они ползли бесконечно по черному лазу, думали, что навсегда там останутся, но, к счастью, древний старик-правдолюбец навстречу вышел, свечу принес.

– Я тоже ухожу, – сказал. – Только своим путем. Они воду пустили. Скоро все здесь затопят.

И в стену ушел, свечку, правда, оставил.

Вышли за зоной, в лесу.

Там, у лаза, волк стоит, бережет выход. Что делать?

– Погодите, – Полина сказала.

Вышла первой из лаза и пошла на волка. Волк хвост поджал – и к кустам. Оттуда и смотрел, как они мимо идут. Двое в ватниках, на третьей холщовое платье, как мешок.

Снег пошел, рано ему, а снег. К ботинкам липнул.

– Пожрать ничего не взяли, – сказал Чапаев. – Слона бы сейчас съел.

Дорога плохая – бурелом, овраги, заросли. Да еще снег идет и тает.

Погоня настигла их на рассвете, когда уж не было сил брести по черному лесу. Свечка кончилась, огарок сжевали втроем, хороший огарок, дореволюционный.

Погоню волки навели. И Сталин тоже. Так и бежали они впереди, перед охранниками, – волки и вождь.

Когда не было уже мочи бежать, выбежали они, падая и спотыкаясь, оборванные, мокрые, грязные, на обрыв над рекой. Река на помрачительной глубине струилась, отражая в себе рассветное небо.

Волки сходятся полукругом. Полина их с трудом взглядом удерживает,

за волками Сталин рукой указывает, сзади охранники из кустов лезут.

– Что ж, – сказал Чапаев, – прощайте, товарищи. Вторая река в моей жизни роковая. Или переплыву, или снова кино про меня снимайте.

Разбежался и сиганул с обрыва. Без крика, без звука.

– Полина, – сказал Петр Гаузе, – я тебя люблю.

– Спасибо, – сказала Полина. А сама все на волков смотрит.

Взялись они за руки. Полковник Бессонов из леса показался.

– Жалко, – сказал Гаузе, – что не удалось нам закрыть этот лагерь. Последний.

– Да, – сказала Полина, которая современной обстановки не знала, – на один меньше бы стало.

И прыгнули они вниз, с непостижимой высоты, к серебряной полосе безымянной лесной речки.

И летели, не отпуская рук.

Упали, но не разбились. На мягкое упали. На шерстяное.

– С приездом, – сказал Чапаев. Тоже живой.

– Это что такое? – спросила Полина.

– Тише, – сообразил Гаузе. – Пускай они думают, что мы разбились.

Сверху голоса галдят, кто-то фонариком светит. Но темно еще, да и луч не достает.

– Капитан Левкой! – Бессонов приказывает. – Спустись вниз с отделением, подбери их на берегу. А если кто еще признаки жизни показывает, добей из милосердия.

Чапаев вниз заглянул, с карниза, на котором лежали. А там глубина, полдороги не пролетели.

Где же мы? Гаузе, руками дорогу ощупывая, вдоль карниза пополз. Вот бы сейчас свечку зажечь.

– Хотите верьте, хотите нет, – сказал Чапаев, – настоящим мясом пахнет.

Перед Гаузе горбик. Спуск вниз. Две загнутые палки…

– Мамонт! – крик шепотом. – Я же мамонта искал. А вот он, мамонт.

Мамонт когда-то здесь в обрыв вмерз, в вечную мерзлоту, а вот теперь, с обвалами да потеплениями, обнажился. Какой-то охотник мимо проезжал, в Академию наук сообщил, Академия Петра Гаузе в командировку послала. Он лодку опрокинул, чуть не погиб, в лагерь попал. Вот какие совпадения бывают. Гаузе мамонта не нашел, а мамонт сам нашелся.

– Не могу я больше, – прошептал Чапаев, – должен я в него вгрызться.

– Может, мясо испорченное, – сказал Гаузе. В самом-то деле ему мамонта жалко стало. Научная реликвия, не для питания.

– Хоть какое, – Чапаев сказал. – Я тридцать лет мяса не видел.

– Это же мамонт, – сказал Гаузе. – Ему тридцать тысяч лет.

Чапаев ножик вытащил, ножик сверкнул. Светало.

– А мы ведь все равно в ловушке, – сказала Полина. – Вниз не спрыгнешь. Наверх не поднимешься.

А Петр Гаузе об этом думать не хочет.