Мама
Шрифт:
— Димке пальто шью.
Он нагнулся над столом, пощупал материю, увидел на стуле обрезки.
— Светлана, это твоя юбка? Зачем же ты?.. Почему не купить пальто?
Она молчала, энергично продолжала кроить. Не споткнуться бы теперь, не выкроить два левых рукава или два правых.
Ладно! Не отрежешь…
Костя зашел в спальню, Светлана слышала, как он выдвинул ящик письменного стола. Сейчас, должно быть, открыл коробочку — домашний банк. Присвистнул, опять появился в дверях.
— Светлана, ведь есть же деньги! Сказала
Он раскрыл бумажник. Двадцать пять рублей… рубль… еще зелененькая трешница.
— Да… Как же это так получилось?.. Светлана, но ты же делаешь глупости! Зачем было кромсать вещь, которая тебе нужна, которую можно носить?
— Я не кромсаю, а крою. И вообще успокойся — наполовину уже скроено, так что не о чем говорить!
— Но почему же ты мне ничего не сказала, Светланка? Сказала бы вечером или сегодня утром!
Он опять ушел в спальню, пошагал там, вернулся, вытащил портсигар и отправился курить в сад.
Светлана позвякала еще ножницами. Но она боялась, что действительно начнет не кроить, а кромсать, и убрала работу.
— Чай будешь пить?
Костя стоял в саду, по ту сторону окна.
— Нет, спасибо.
— Ну, тогда спокойной ночи. Я пойду лягу. Спокойной ночи, тетя Леля.
Как только закроешь глаза, приходят мысли и не дают уснуть. А ведь устала, спать хочется. Димка рано встает.
Когда-то Костя говорил: «Ты не находишь, что Ирина Петровна занимает слишком большое место в твоих мыслях?»
И верно: по ночам даже вела с ней нескончаемые разговоры, возражала, доказывала, старалась убедить. Ирина Петровна давно уже не мешает думать, отодвинулась в прошлое, только иногда вдруг как обожжет: запоздалым образом пытаешься ей доказать что-то.
А вот теперь — Надя. И это в тысячу раз острее, больнее, потому что уже не принципиальный спор о воспитании, потому что Надя ворвалась в семью — и знаешь, что Костя тоже не спит и тоже думает о Наде.
Странно было прежде, давно еще, много лет назад. Тогда упрекала Надю в холодности, в равнодушии — да полюби же его! Видишь, как он тебя любит!
И вот что еще странно. Иногда кажется, что Надя к ребенку своему равнодушна… Или это именно сейчас так? Будто отступила ее материнская любовь, когда пришло другое.
А мне Димку именно сейчас… И Костя Димку сейчас… как ни любил прежде, а сейчас любит больше.
Если Надя когда-нибудь разойдется с Алешей, Верочка останется у отца. Если мы когда-нибудь… с Костей, Димка будет со мной. И не потому, что Костя меньше любит своего ребенка, чем Алексей или я, а потому, что я Димку люблю горячее, чем Надя Верочку.
Вчера встретились на улице… Алеша гулял с Верочкой. Димка так и рванулся к ней, смотрит на нее снизу вверх восхищенными глазами. А она, снисходя к его малости и глупости, начала игру в прятки. Раз двадцать, не меньше, пряталась в одном и том же месте, а он радостно ковылял туда, находил
Один раз она не пошла искать, нарочно, чтобы немножко поддразнить его. А Димка не выдержал напряжения, открылся, завизжал, повернулся к ней. А Верочка как раз в эту минуту к нему подбежала. И Димок растерялся, заметался, не зная, что делать: кто кого ищет, прятаться ли ему или Верочку находить. Как раз в эту минуту шел Костя с поезда. Димка забыл Верочку, кинулся к нему. И какими глазами Костя посмотрел на Димку, на меня, на Алешу…
А я и Алеша подумали одно и то же: где сейчас была Надя, не ходила ли она на станцию — хлеба купить, например, или к портнихе, за линию?
И Костя знал, что мы оба думаем об этом. Он сейчас же подхватил Димку и пошел с ним в дом, он не мог разговаривать с нами.
Надя вот умеет поддерживать светский разговор, — у нее все-таки много от ее матери. А Костя не умеет.
Может быть, не светский, но кое-какой разговор мы с Алешей сумели тогда поддержать.
В столовой тетя Леля спросила:
— Костя, хочешь лимона? У меня есть.
— Нет, спасибо, тетя Лелечка, мне и без лимона кисло.
После паузы:
— Удивительно все-таки, как это получилось?.. Обсчитал меня все-таки этот тип!
— Какой тип? Ты о чем, Костя?
— В ресторане, говорю, тот поганец, который нам счет подавал, приписал семьдесят пять рублей лишних!
Тетя Леля наивно изумляется:
— Костя, дорогой, ты спишь, или бредишь, или что? Как же можно приписать к счету семьдесят пять рублей? А вы не заметили?
Молчание.
Да, если к счету приписать семьдесят пять рублей и никто не заметил — какой же был счет?
Одна эта приписка — половина Димкиного пальто. На весь счет ему, пожалуй, можно было бы купить меховую шубку.
В столовой тетя Леля негромко:
— Эх, бить бы тебя, Константин, да некому!
— Это за что же, тетя Лелечка, хочешь бить?
— Сам знаешь.
— Не догадываюсь.
— А ты догадайся.
Про что она: счет в ресторане ее расстроил или даже она что-то уже заметила?
«Даже материально стало труднее…» Вспомнила, кто это сказал: та пожилая женщина, от которой ушел муж. И вот она осталась, опустошенная. Теперь будет жить в сыне — и не знает, как пойдет жизнь.
Просто даже материальные трудности ее угнетают, работать она не привыкла, специальность ее — жена и мать.
Вообще, видимо, есть женщины-вьюнки и женщины, имеющие собственный крепкий ствол. А есть ли у тебя ствол или нет его, вперед не скажешь. И никто тебе не может сказать вперед. Иногда видишь женщину: сама гибкость, сама нежность — и вдруг оказывается стойкой в беде. А энергичные, решительные дамы, когда вырвет кто-нибудь колышек, на который они опирались, никнут к земле, как слабые вьющиеся растения.