Чтение онлайн

В итоге, забрал деда мамин брат, что естественно и справедливо: ведь только ему он был родным отцом, а сёстрам — отчимом. Деньги за домик, видимо, также ушли к дяде Саше, что тоже правильно. Но отношения брата и сестёр непоправимо сломались, хотя надломились они, безусловно, раньше. Нет, не было ссор и скандалов, упрёков и претензий, просто мы с ними стали видеться в лучшем случае раз в год. Так было странно и грустно, ведь никто мне ничего не объяснял. Тем не менее, было совершенно очевидно, кто «белый», а кто «красный» и на чьей я стороне. К тому же в нашем доме стали так часто появляться новые, интересные люди, до скучной ли нам родни?

Всё это невесёлые страницы

нашей жизни. До сих пор, к сожалению, я не поддерживаю никакой связи с родными мне по крови людьми. А отлучение меня от всей родни и, прежде всего, «новой», приобретённой с помощью Сашкиной женитьбы, происходило постепенно и именно мамиными стараниями. Для меня загадкой будет до собственной смерти: почему, зачем она старательно, из года в год, взращивала и культивировала в кругу родственников и близких отношение ко мне, как к чему-то маловажному, возможно, даже лишнему? Неужели только для того, чтобы выглядеть самой объективной на свете женщиной, лучшей в мире свекровью?

Однажды родители Муры пригласили нас в гости. Нас всех — маму, папу, меня и Шурика. То есть — так имелось в виду, но приглашали всех через маму. И вот мама с папой стали собираться, не говоря нам ни слова.

— А вы куда? — спросили мы.

— Мы в гости, — ответили родители.

— А мы?

— А вас никто не звал, — хихикнула мама, и они с папой ушли. Когда за ними закрылась дверь, я заплакала. Я знала, что там, у Муры, собралась вся родня, мой двоюродный брат, его родители. Там, конечно, Мурина сестрёнка, тёти, дяди, в общем, все. А меня с мужем почему-то не позвали... Мне было обидно, грустно, и меня, ревущую, никак не мог утешить Шурик.

Через час раздался звонок. Это была Мурина мама:

— Ребята, почему вы не приехали? — обиженно спросила она.

— Как? Но... Ведь... — я никак не могла назвать причину нашего отсутствия, потому что получилось бы, что я подставляю маму.

— Немедленно приезжайте, а то мы обидимся.

Надо ли говорить, что через 10 минут мы были готовы и быстренько поехали к ним. Внутри меня всё пело: оказывается, нас ждут, нас хотят видеть! Мы — не парии, нам будут рады! Впрочем, очень быстро радость сменилась тоской: отчего же мама со мной так обошлась?

Когда мы приехали в гости, мама с независимым видом заявила мне:

— Ну, я не поняла, что ж... Я не могла подумать, что приглашение и на вас распространяется, — и так на меня посмотрела, что я вдруг почувствовала, что она не очень-то рада меня тут видеть. Но почему?

Много позже она опять и снова будет предавать меня во имя «объективных идеалов». Когда я разведусь со своим первым мужем, она выберет из нас двоих любимого бывшего зятя («он нам как сын») и отвергнет недостойную, а потому нелюбимую дочь («ты сделала нам гадость, разведясь с Шуриком»). При этом трагически поджатые губы, пафосный взор в сторону (все ли видят?). Дуракам — пример для подражания (умные зададут вопрос: почему этот развод — гадость и почему именно для вас, ушла-то она от мужа?). А мама представляет себе реакцию тех, кто не привык, да и не умеет о чем-либо всерьёз задумываться, а пользуется всегда готовыми формулами, штампами: «Она не могла поступиться принципами. Она — всегда на стороне обиженных».

А чем это, скажите на милость, была обижена Мурочка? А мама, тем не менее, старательно уводила меня в тень Сашкиной жены, чтобы никому даже в голову не пришло заподозрить её в «необъективной» любви к родной дочери. Хотя, возможно, я усложняю: любви ко мне просто не было, и мама жила естественно, ну, почти естественно, не скрывая отсутствия своих чувств. Ведь она не лицемерка какая-нибудь! Я никогда, ни одной

секунды не верила, что она безумно любила Мурочку, нет! Просто мама любовалась собой, созданным ею же образом и с удовольствием коллекционировала восхищение «припадающих», то есть, пардон, — припадочных — сколь бы убогими они не были.

Теперь-то я знаю, что никаких нежных отношений и, тем более, любви никогда в нашей большой семье ни у кого ни к кому не было. С одним исключением: я-то любила и родителей, и брата — была белой вороной среди лицемерных и недобрых родных. На рубеже 70-х и 80-х общение между всеми родственниками стало, можно сказать, почти протокольным. Встречались скорее из вежливости, для соблюдения приличий.

А я... я всегда играла отведённую мне мамой роль анфан терибль. Будем считать, что я доиграла её до конца. По маминому сценарию. Она же у нас писатель Галина Щербакова.

Так вот, Лёля, Лёвка и их родители уехали в Израиль.

Кстати об Израиле... Еврейская тема всегда была очень болезненной в нашем (да и не только в нашем!) обществе. А у нас дома она была чуть ли не доминирующей. Причём, всегда. Но в период маминого восхождения в писательницы тема эта стала какой-то особенно острой. Сколько себя помню, мама всегда подчёркнуто уважительно и с симпатией говорила о евреях вообще и о своих знакомых в частности. Они-де и самые умные, и самые порядочные... А уж когда в доме стали появляться московские евреи в большом количестве — литературные критики, режиссёры, журналисты, сценаристы и прочие — я уже точно узнала, что это — особая человеческая порода, с недюжинным умом — цепким, ясным, восприимчивым к любым наукам, с особой совестью — честные, добрее прочих, мягче и, безусловно, интеллигентнее.

Родители, и Советская власть в этом не помешала, весьма успешно воспитали меня в совершенно интернационалистском духе, поэтому лет до... даже не знаю, боюсь, что до сегодняшнего дня, я не интересовалась национальностями людей и не отличала даже по внешним признакам одну от другой. Однажды в детстве я с приятным удивлением поняла (совершенно случайно), что, оказывается, моя Олечка — еврейка! Ну и что? Что-то изменилось? Наверное, да... Я и так её любила и страх как уважала за ум и начитанность, а уж когда узнала про национальность, зауважала еще больше. Такой вот бред.

Дома у нас царила столь юдофильская атмосфера, что не проникнуться ею, не стать лучшим другом евреев всей Земли было просто невозможно. Еще одна обычная ошибка-миф дурных советских интеллигентов: относиться к евреям не так, как ко всем остальным, выделять их, как особых, лучших. Возможно, всё логично: это происходило в противовес царившему в стране антисемитизму. Но, если антисемитизм — маразм и прибежище мерзавцев или психически больных, то и его противоположность — всего лишь обратная сторона этого мерзкого явления. В нашем доме юдофильство было тяжеловатым и каким-то слегка навязчивым. Потом, много позже у меня возникло такое объяснение этому: мама родилась и выросла в жутко антисемитской Украине, где «пламенная любовь» к евреям была нормой жизни. Когда мама уехала из своей «незалэжной» Тьмутаракани и, благодаря образованию, сменила круг общения, оказалось, что ненавидеть евреев неприлично среди культурных людей. Вот мама всю свою жизнь изо всех сил и демонстрировала миру нежность к народу Книги. Она постоянно подчеркивала, что её «лучшие друзья и даже некоторые родственники — евреи». Многие евреи отвечали ей взаимностью.