Малкут
Шрифт:
IV
23 марта 1986 года. 0:05 ночи.
Натужно шумели сосны. Почти омертвевший, но все же не утративший способность соображать, мозг подавал однообразную команду: вперед, на свободу. Застонав, Русинский приподнялся на локте. Голова женщины очевидно, мертвой - скатилась с его плеча и со стуком ударилась о резиновый коврик. Ей пришлось хуже всех. Машина врезалась в ствол сосны левым краем бампера. Автоматически Русинский прикинул, что если бы женщина осталась в живых, вытаскить ее из-под железа пришлось бы целый день.
Выбравшись в открытую дверь, он сделал глубокий
***
...Легкий толчок в макушке вернул сознание. Поднявшись, он увидел свое тело сверху и не удивился. Вокруг по-прежнему шумели сосны, ветер бросал снежную крупу на разбитый автомобиль с двумя трупами внутри. Русинский почувствовал, что неизвестное и мощное притяжение влечет его за собой, и сопротивляться было бесполезно. Все случилось в один миг, и вот он уже летел в центре завихряющегося пространства, свернувшегося словно труба.
Полет захватывал, как любовь, но внезапно пространство распахнулось в очень светлое место и ему стало необыкновенно хорошо. Прямо перед ним расстилалась широкая лестница, сиявшая, как все в этом месте, очертания и фигуры которого расплывались в море огня. В конце лестницы горел костер; там, собравшись кругом, сидели несколько мужиков в белых одеждах и стройно пели песню. Русинский сделал несколько продвижений - ибо шагами это трудно было назвать - и поднялся наверх. Мужики грянули с особой силой:
Вррррагу не сдается великий Христос,
Ниррррваны никто не желает!
Русинского обволокло теплом и почему-то гордостью за поющих. Свет наполнил его таким восторгом, что он готов был распространиться во всю Вселенную.
Из полыхавшего впереди огненного тумана вышел ангел с ослепительно блиставшей львиной гривой и в белом с синим, под цвет небес, камуфляже. Через его плечо был перекинут ремень золотистого АК-74. Ангел поманил Русинского.
Вместе они вышли в поле, геометрически безупречным квадратом усталенное палатками, и по неестестественно прямой улочке, сразу навеявшей воспоминания о казарме и неизбежном дембеле, проследовали в центр лагеря. Над центральной палаткой развевался пурпур знамени с надписью:
ПЕРВЫЙ АНГЕЛЬСКИЙ ЛЕГИОН
Слава легату Господа Императора архистратигу Михаилу!
Внутри палатки стояли деревянный стол и скамейка. Ангел присел и жестом пригласил Русинского последовать его примеру.
– Куришь?
– спросил архангел Михаил, ибо это был он.
– Курю, - покаялся Русинский.
Михаил запустил руку в карман и вынул длинную сигару.
– Держи. Это ритуальный табак ацтеков. Не "Беломор", конечно, но тоже ничего.
Сигара зажглась сама собой, словно включенная таймером. Раздался тонкий будоражащий аромат. С первой же затяжкой Русинский
– Ну, рассказывай, - отвлеченно сказал Михаил.
– А что рассказывать?
– Русинский едва удержался от желания сплюнуть. Хреново все. Гады бесчинствуют, но рай неизбежен. Все люди говорят об этом. Кстати: если научных материалистов и других ментов пускают в рай, то где же ад?
– самокритично поинтересовался он.
– А ты откуда пришел?
– взглянул на него архангел.
– Отступать некуда. Позади - Небесный Иерусалим. Там, у вас, проходит передовая. Вопросы?
– Когда наступление?
– Скоро. Практически, уже началось. Сейчас мы формируем разведывательные когорты и преторий на местах. Нам нужны люди с опытом боевых действий. Знаешь ведь, новобранцев надо беречь. Потому что проблем с ними выше крыши. Вот, набрали одних. Пришли в армию только после третьего Призыва. Поздние пташки. Только и умеют, что летать.
Русинский откашлялся.
– Скажи, великий. Весь этот сыр-бор на Земле - только чтобы все попали сюда?
– Все так или иначе попадут сюда. Только в разными дембельскими поездами. Война - в сущности, иллюзия. Но война идет. С Иллюзией. Если она не будет идти, вселенная погибнет. Ты сейчас призван лишь для собеседования.
– Значит, я вернусь?
– Если ты видишь меня - значит, вернешься.
– А если б я видел Пустоту?
– Болтался бы здесь, как космонавт в Первичной Проруби. Ее нельзя ощущать. Ею можно только быть - к тому мы все и следуем. Это не бытие. Я не смогу обрисовать тебе это даже на боевой карте Господа. Но представить пытайся. Это разгружает. Я знаю. Был там у вас недавно, перед Кали Югой. Правил твоей колесницей, Арджуна.
У Русинского защемило сердце. Он встал, но Михаил махнул рукой:
– Да ты присядь, присядь. Еще набегаешься. Тут видишь в чем стратегия, - продолжил он, поднявшись со скамейки и присев на краешек стола.
– Может быть, я повторяюсь, но тут дело не столько в войне, сколько в ее наличии. И не столько в ее наличии, сколько в войне. То есть мы один хрен победим, но необстреляные души в раю быть не могут. Древние викинги это понимали. Правда, выразили эту мысль несколько по-солдатски... Война закаляет. Война - естественное состояние мира, но не в смысле тупого убийства, как сейчас в Афгане, и вообще, а война как лучший и точнейший образ. Она дает возможность исполнить долг перед Вселенной, которая наш дом. До Пустоты еще добраться надо. Изжить врагов мечом и светом. Вопросы?
Русинский молча посмотрел на свои наливающиеся телесным цветом руки, на миг подумав, что кончики пальцев или вся эфирная кожа сейчас покроется кровью по локти, но кровь не появлялась, и Русинский скучно произнес:
– Извините. Я понимаю: несчастный мент-расстрига вдруг взлетает к такому генералу, как вы, и присутствует на личной, так сказать, задушевной беседе. Но, Бомомать вашу, я отбыл свои два года в доблестной Красной армии и теперь не вижу смысла в войне, финал которой предрешен. Победный финал, я имею в виду. Я выхожу из этой игры.