Чтение онлайн

— «Прощайте, друзья!»

— Вот так и решен этот гобелен: «Прощайте, друзья!» Была натянута основа на раму, и гобелен уже начат. И тут приказ: срочно освободить помещение мастерской. И как мы ни упрашивали начальство, ни умоляли: освободить — и все! Опять — не пускайте пузыри. Мы сняли основу, собрали моточки-клубочки. Представляете себе все начать сначала!..

— Да. Немного представляю. Я видел, как плетут гобелены Рахимова, Еремеева и Ганько.

— Значит, вам понятно. Распухают пальцы, делаются какими-то обнаженными. Ломит спину. Болят от напряжения глаза, иногда даже нет сил элементарно прочесть газету. А тут — освободить помещение, и все сначала.

—

Что случилось?

— Туда заселялась дрожжевая фабрика.

— А как Анастасия?

— Измучилась вконец. Исстрадалась, исплакалась, но опять поставлена рама, натянута основа, нашлись добровольные помощницы. Шестнадцать цветов в гобелене. Он особый. Единственный в своем роде. Аналогов нет. Я бы назвала его интерьерным. Два года непрерывной, мучительной, изнурительной работы.

— Ну теперь, кажется, все в порядке.

— Вы, как я поняла, были в Литературном кафе?

— Были. Я, моя Вика и Алла Загребина — наша ленинградская знакомая. Мы провели вечер. — Я умолчал: это было в день рождения Вики. — Мы слушали стихи Пушкина, Лермонтова, Баратынского, Веневитинова, Тютчева в исполнении ленинградских актеров. Слушали старинные русские романсы под гитару. Все замечательно, Зоя Борисовна. И ваши зеленые лампы на тумбах красного дерева, и светло-зеленые скатерти, и без рисунков гладкие ковры, и старинные гравюры с пейзажами города, и, конечно, гобелен Анастасии — единственный в мире, такой пушкинский: «Прощайте, друзья!» И колокольчик, который иногда звенел в кафе, будто бы едет, едет Иван Пущин!

Из обращения директора кафе Татьяны Алексеевны Григорьевой к посетителям:

— Сегодня вы гости Литературного кафе, но небольшое усилие фантазии перенесет вас в знаменитую кондитерскую Вольфа и Беранже, которая находилась именно в этом доме…

Листья лежат по краям неподвижных светлых луж осенним багетом; падают, слетают в Лебяжью канавку и плывут от скульптурной группы «Амур и Психея» к Пушкину.

Листья движутся длинными поясками по течению: плывет к Пушкину на Мойку из Летнего сада осень. Проходит под Нижне-Лебяжьим мостом, поворачивает направо и подплывает под Садовый мост № 2, потом направляется к Мало-Конюшенному мосту, потом к Большому Конюшенному и — к дому, к последней квартире поэта.

Квартира на капитальном ремонте. Снята мемориальная доска, но кто-то мелом написал: «Здесь жил Пушкин», и там, где была доска, в небольшой, образовавшейся нише лежат цветы.

Мимо по реке плыл Летний сад, тонкими поясками листьев связывая воедино Амура и Психею, Пушкина и Наталью Николаевну.

В Ленинграде живут Гена и Наташа Быковы, ювелиры-художники. Мы видели их работы: старинная серебряная чайная ложка и внутри ложки, как в маленькой ладони, спрятался маленький букет цветов. Или — три чайных ложки стоят вплотную вместе по кругу на черенках, «ладонями» вверх: так они спаяны, соединены. И внутри этой композиции тоже — маленький букет. Но самая, пожалуй, поразительная композиция — это осенние листья: они небрежно лежат на столе, сделанные из тончайшего притемненного серебра, — сухие листья из Летнего сада. Тем более — из окон квартиры Быковых виден, через Фонтанку, Летний сад. Видят Наташа и Гена его постоянно.

А Белая дача? В двадцати трех верстах от Петербурга? Царскосельский парусник, который выплыл из глубины царскосельских парков и садов?

Дача сейчас стоит как осень. Из ее водосточных труб высыпаются сухие листья. Где-то тихо отворилась и еще тише затворилась дверь. Тонкой клавишей скрипнула половица. Парусно хлопнул занавеской ветер. Прокричала, пролетела в осенней высоте «Белая лебедь».

А Камеронова галерея?

В ней застыли, вытянулись в ряд сухие, как осень, кареты. А рядом с галереей застыл, как гренадер, совершенно красного цвета клен.

— Царская осень в Царском Селе, — сказал поэт в наши дни.

— Ты знаешь, — говорит Вика. — И все-таки лето.

— Что значит — все-таки?

— Я за то, чтобы царское лето в Царском Селе, чтобы всегда было бы пылающе светло, как было в детстве. Наколдуй июнь с июлем, и пусть дача солнечно выплывает из зеленых парков и садов.

А путь наш между тем лежал к Пяти углам, к грозной гадальщице Александре Филипповне. Она же — Александр Македонский. Так ее прозвали современники.

— Тебе не страшно? — спрашивает Вика.

Я говорю, что по-прежнему опасаюсь этого места, и в свою очередь спрашиваю:

— А ты? Как ты к нему настроена?

— Так, пожалуй, и должно быть, — кивает Вика, не противоречит.

Площадь-перекресток в Ленинграде Пять углов. Недалеко от Садовой улицы. Здесь и жила прорицательница, угадчица Александра Филипповна Кирхгоф, имевшая столь грозное прозвище Александр Македонский. Кирхгоф предрекла Пушкину и Лермонтову многую печаль. Многая печаль давно вела их в неразлучности, в постоянстве совпадений, сближая их. Один — «а я, повеса вечнопраздный» и, по словам Соболевского, показывал себя не в пример худшим, чем был на деле. Другой, Маёшка, был таких же правил: «он лень в закон себе поставил», но еще в юности совершенно серьезно: «…лучше я, чем для людей кажусь». Каждый написал своего «Демона». Демон — падший ангел. Для них — герой и жертва.

Мы с Викой подыскиваем на перекрестке, вычисляем дом, где жила знаменитая угадчица и где побывали поэты: мы ищем чужую-свою судьбу.

Недалеко от перекрестка Пяти углов жили Дельвиг, родители Пушкина, Достоевский, Анна Керн. Пять углов, пять домов. Первый дом — бывший доходный, с высокой башней. В нем, на углу, на первом этаже, театральная касса. В витрине — афиша театра «Эксперимент». Дальше по улице Рубинштейна дом, который был одним из самых больших в Петербурге: в нем 333 квартиры. Цифра 333 нас, конечно, завораживает, но дом построен в начале XX века и не стоит на самом перекрестке. Второй дом на перекрестке — поменьше дома с башней, в нем булочная. Третий дом между улицей Ломоносова и Загородным проспектом, в нем — дверь заколочена досками крест-накрест, совсем как в загородных домах, когда съехали жильцы. Четвертый дом, на первом этаже — парикмахерская. В пятом — тоже булочная и почта-телеграф.

Один из пяти домов на пяти углах надо выбрать. Может быть, он кем-нибудь и определен, но мы решаем сами для себя и выбираем — дом, где сейчас почта-телеграф, потому что в нем имеется маленький необычный балкончик, не больше, чем на двоих. Балкончик таинственно нависает над самым перекрестком и к балкончику подходят три маленьких таинственных окна. Цифра не 333, но тоже 3. «Так суеверные приметы согласны с чувствами души». Это Пушкин.

Входим внутрь — старинная лестница, витраж в сторону двора, на потолке большие красные и желтые цветы. Необузданность рисунка напоминает оборотную сторону на старинных игральных картах.