Мальчишник
Шрифт:
Лодку ведет хант Николай. Если бы сам не назвался хантом, его уверенно можно было бы принять за русского парня, переходящего в мужской возраст: на голове лохматая папаха русокудрых нечесаных волос, глаза — светлые и озорные, говорит чисто и бойко, за словом в карман не лезет. Одет он в рыбацкий бушлат, туго стянутый широким ремнем, с замысловатой медной пряжкой и болтающимся на медной цепочке медвежьим клыком величиною с добрый палец.
Впереди проступили под звездами очертания мыса, глубоко вклинившегося в водные просторы. Подавшись в мою сторону, перекрывая рев мотора, Николай прокричал:
— Лиственничный
Разминая ноги, по шумящему галечнику мы дошли до леса, углубились в него метров на десять, и перед нами открылось спящее безмолвное озеро удлиненной формы.
— Святое озеро, — благочестивым голосом произнес Николай.
— Почему святое?
— Так с незапамятных времен прозывается.
— А не знаешь почему?
— Как не знать. Рассказывают люди, и посейчас живет где-то в нашем народе богатырь по имени Огаль. Радетель за честь и правду. Только его никто не видит. Спит много. Веками не пробуждается. А как пробудится да пойдет по земле — будто от урагана деревья валятся на стороны, горы рушатся. А где ступит ногой — глубокий след продавливается, наливается тотчас святой водой, и возникает озеро.
По форме Святое озеро действительно напоминало огромный человеческий след, что скорее всего и послужило поводом для легенды.
— Испей, коли хочешь, — предложил Николай. — А нам отсюда нельзя.
Мне почему-то тоже не хочется пробовать воды, которую нельзя пить Николаю. Покуда нас снова не заглушают рев мотора и плеск воды, я его расспрашиваю про болтающийся на цепочке медвежий клык и про замысловатую медную пряжку на ремне, отлитую в форме двух зверей, схватившихся в смертной схватке; при застегивании один зверь сцепляется с другим.
— Сам медведя убил?
— А то как же. От чужого зуб не повесишь — засмеют.
— Маловато — один-то.
— Хватит и одного, — с несеверным жаром возразил Николай. — Это тебе не куропатка, а медведь. Костоправ. Как он поднялся тучей в трех шагах из-за колодины — наживой стал. Слава богу, ружье само выстрелило из обоих стволов. Очухался — опять, думаю, неживой. Тьма, полный мрак, и сверху давит, дышать нет мочи. Уж не в могиле ли? Не земля ли давит? А это он лежит, упал на меня и придавил, мертвый… Повесь-ка себе на ремень медвежий клык и тогда будешь знать, маловато это или не маловато.
— Ну, а пряжка? Никогда такой не видывал. Где раздобыл?
— Отец передал, — уже знакомым благочестивым тоном ответил Николай. — А отцу передал его отец. И мне терять ее нельзя. Надо сыну передать.
У этого человека есть святое за душой. Чтит заветы отцов и имеет свои твердые табу. И хотя знаю его не более трех часов, мне надежно с ним и тут, в ночном лесу, и в лодке, под которой чудятся во мгле верстовые глубины.
За полночь у зимника Егангорт мы расстались с провожатыми — Николаем и его напарниками. Переночевали на нарах в нежилой избе, предварительно протопив ее. Наутро, еще раз перебрав рюкзаки, приноровив и пригнав их к спинам, чтоб не били и не давили, своим ходом двинулись по берегу Войкара вверх, в горы, изломанная кромка которых в солнечное утро подпирала на окоеме прозрачное голубое небо.
Берег был низкий,
Прежде я ходил первым. Помню, путешествовал по Приполярному Уралу с москвичом Юрием Коринцом. По реке Народе с востока поднялись мы к хребту. У подножия Манараги, в переводе — Медвежьей лапы, в самом деле похожей пятипалой вершиной на поднятую в угрозе медвежью пясть, перевалили на западный склон и по реке Косью сплавились до железной дороги. Пешком брести пришлось очень много, и поэт Коринец сочинил двустишье:
Я москвич, а ты таежник. Я — двуножник, ты — треножник.Значит, умел ходить, была прыть. И вот сплыла.
К первому привалу я притащился, когда остальные, сбросив рюкзаки, уже сидели на сухих моховых кочках в зарослях дурманящего багульника, и — кто обтирал платком либо рукавом пот со лба, кто, отлепив щепотью от тела мокрую рубашку, встряхивал ее, стараясь просушить сквознячком, кто блаженно дымил табаком. С непривычки всем жарко, не мне одному.
В недвижном воздухе блескучим маревом колыхались одуряющие болотные испарения, томило усердное солнце — самая благодать для плодовитого комариного племени. И не успели мы сесть, как оно с криками и воплями валом навалилось на нас… Мал-малышок, буян на носок, вина в рот не берет, век песни орет. Не только песни орет, но и жалит, жигает, кровь пьет.
Мужики повытаскивали из карманов сетки, накинули их на головы, приспустив на лица. Оказывается, предусмотрительный Максимыч прихватил из дома и для меня сетку, с которой в прежние годы ходила в походы его жена.
Накомарник я взял, но надевать не стал, сунул в карман.
— Пускай попьет крови. Это полезно. В старину почти от любой болезни лечили кровопусканием. Чуть что — пиявочки на тело или ножичком по жилке. Теперь пиявок нет, перевелись, пусть комар заменит. К тому же нутром чувствую: не всякую кровь отсасывает комар, а только дурную, никуда не годную, отравленную никотином либо «посошком». Слышите, как захмелели и загалдели с нашего посошка. Так что вы совершенно зря спрятались от них.
Сам я наполовину верил своей выдумке, но спутники дружно подняли меня на смех и пропитанных ядохимикатами сеток с лиц не убрали.
Вскоре берег стал потверже и можно было идти у самой кромки воды, где по песочку, где по камням, где по тинистой няше. Долговязый и, как удилище, гнуткий сорокапятилетний механик Акимов вытащил из чехла и оснастил спиннинг.
В дневнике Летописца я подглядел о механике замечательную фразу: «Директор сидел на палубе, прислонившись спиной к мачте, и его вытянутые худые ноги были длиннее тени, отбрасываемой мачтою». Вот еще как может Летописец: весь невозмутимый и жердистый механик тут, в этой фразе.