Чтение онлайн

У него больше нет желаний, и ничего не надо. Взять и умереть, потому что лучше все равно не будет. Он поднимает глаза на Дину, у нее закрыты глаза, но лицо не спокойное, а скорее измученное. Он понимает это как то, что его подлые, слабые мысли о смерти вошли в нее и напугали. Она не готова умереть от того, что он жмется к ее ногам, как щенок. Она почувствовала его взгляд, открыла глаза — в них были нежность и понимание, и сочувствие, и страдание сразу.

— Слышишь, уже гудят рельсы. Электричка близко.

— Я хочу уехать с тобой, —

говорит он. — Сейчас возьму билет и уеду.

И он бежит к кассам, гремя бидоном. Дина силой вытаскивает его из очереди.

— Знаешь, — сердится она, — глупости делаются проще всего. А мне дурачок не нужен. Я собираюсь жить долго-долго с умным человеком.

Значит, она на самом деле поняла его смертные мысли, если говорит о долгой жизни. И он ответствен теперь за это — за уже ее долгую жизнь. Чтоб она сто лет была такой же красивой, чтоб не стала, как мама, дряблой и немощной. Он никогда не будет собственным отцом. Они горячо целуются на виду у всех, дверь электрички прищемила подол ее платья, ему до боли было его жалко, как крылышко платья трепыхалось на ветру, а потом исчезло, видимо, Дина победила дверь.

Мама не ощутила его задержки — за квасом всегда очередь, она придирчиво рассмотрела огурцы, редиску, зелень. Объяснила, что впредь редиску лучше покупать круглую, а не с вытянутым усом, что на головке редиски должна быть белая «лысинка», а сплошь бордово-красные — это для свиней. За лук похвалила — тонкоперый, для окрошки самое то. И колбасу он выбрал правильную — без жира. Конечно, он забыл про хлеб, но хлеб продают рядом, пять минут туда и обратно. Сказав все, мама как бы вспомнила, что не те у нее отношения с сыном, чтоб разговоры разговаривать, она демонстративно повернулась к нему спиной. Но он не успел дойти до двери, как она резко развернулась и сказала слова, продуманные ею не то что до буквы, а до их сочленений между ними.

— Я не буду давать ход делу с этой женщиной-маньяком, если ты мне дашь слово, что никогда больше с ней не встретишься и забудешь, как ее зовут.

Оказывается, он и не подозревал, какой маленький в комнате дверной проем. Туда-сюда движение — и ты касаешься плечами косяков. А от головы до верхней перекладины всего ничего — ладонь. Слева он видел рисочки измерений его роста. Пять, шесть лет и так до десяти, потом уже никто его не измерял. Он помнит, как норовил встать на цыпочки, а отец своей ногой прижимал ему ступни. Тогда он тянул шею. Но отец жестко давил голову линейкой, и он тогда чувствовал, как налезали друг на друга слабые позвонки его шеи, беззащитные в неравной борьбе с отцом.

Сейчас он — ого-го! Ей-богу, сам не знал, что так вырос. А что изменилось? Теперь он беззащитен перед матерью, даже если пообещал другой женщине быть ее защитой. Как сказать? Так и сказать.

— Я перейду в вечернюю, — говорит он.-И пойду работать. Мы с Диной поженимся. И не будем об этом больше никогда.

Он хочет уйти, он ведь все сказал, но мама кричит. У нее нечеловеческий голос Так на сломе могла бы говорить стиральная машина, так, видимо, разговаривают между собой утюги и лопаты. Его это смешит.

— Ты

говоришь голосом кастрюли. Мама! У меня же случилось счастье…— Последнее он говорит смущенно и виновато. Ведь мама больна, а он здоровущий и весь наполнен радостью. Стыдно быть радостным, если кому-то плохо. Хорошо бы ему отрезали руку или ногу, тогда бы они были хоть в чем-то на равных. Хотя где там! У мамы нет любви. От этого она и говорит нечеловеческим голосом.

— Я тебя жалею, мама, — говорит он.

— Ту суку ты любишь, а меня жалеешь, — кричит мама голосом утюга. — Спасибо, сыночек.

Он видит, что она мучительно ищет какого-то универсального способа уничтожить то, что есть в нем. Глаза ее рыщут, руки жамкают одеяло. Он очень хорошо ее чувствует, он ее сын, у них одна природа. Кто его знает, но будь он на месте матери, будь он женщиной, может, он вел себя точно так?

— Лучше бы тебя послали в Чечню! — кричит она. И мальчик ощущает холод материной бездны. Боже, как она боялась этой войны, ее бесконечности, как молила Бога, чтоб она кончилась. Он тоже боится этой войны, она ему противна, потому что неправедна, потому что он инстинктивно, без включения ума на стороне малого народа. Ему стыдно за большой. Родители с этим не согласны. Папа считает, что всех нерусских правильно было бы извести каким-нибудь гуманным способом. Перерезать трубы, например…

— Нефтяные? — спросила мама.

— Фаллопиевы, — гордо отвечает папа. — Чтоб прекратили рожать и кончились сами по себе.

Мальчик тогда полез в словарь, узнать, что это за трубы. Ему стало приятно утвердиться в непроходимости папиного ума. И стало стыдно, что, видимо, папа ляпнул это не с бухты-барахты, что он напрягал свой слабый мозг и, может, даже имел соображения по устройству быстрого ножа для перерезания и места, куда должны будут идти не освященные счастьем русскости. Их набралось много, знакомых девочек, если считать с детского сада, над которыми завис бы папа, дай ему волю.

Все это вспомнилось одномоментно, мама не успела докричать «…в Чечню!», как он понял, что из этого дома ему надо было уйти давно, но он так ловко притворялся, живя с закрытыми глазами. Дина явилась не просто так… Просто так не бывает ничего… Она явилась вовремя.

Но на попытке взять эту высокую ноту он надорвался. «Не надо сюда впутывать Лину, — сказал он себе твердо. Это наше, семейное».

На счастье пришла ветеринарка. Она сделала укол собаке. Ощупала ее и сказала, что та выздоравливает не от лекарств, а от отношения.

— Но ты же не возьмешь ее в город? Родители не позволят? Может, все-таки усыпить ее, пусть умрет в счастье?

— Усыпите, усыпите! — кричала мама из комнаты, слыша их разговор на крылечке. — Близко не пущу в дом! Близко!

Ветеринарка смотрела на мальчика. «Ну?»

— Вы так можете? — спросил он. — Сначала сделать укол для жизни, а потом сразу для смерти?

— А что мне остается делать? — ответила врач. — За собак решения принимают люди. Как собачий ставленник, я их лечу, а как представитель рода человеческого — усыпляю. Гнусная жизнь, между прочим.