Малая Глуша
Шрифт:
Москве, вам ничего. А мы тут как на вулкане. Чернобыль под самым, можно сказать, боком. Власти преуменьшали степень опасности поначалу, да и теперь, наверное, врут. Нам-то что. Мы старики уже, а молодежь жалко. Правда, у нас ее и не много, молодежи. Все разъехались.
– Москве тоже достается, – вступился он за Москву – Свинец, бензин…
– Ну, это даже и сравнивать нельзя. А скажите, в Москве еще продают сыр рокфор?
Разговаривая, Лебедев резал на посеченной фанерке серый пористый хлеб.
– Иногда.
– Я
– Я был наверху, – сказал он. – Ходил смотреть городище. Я не понял, это что? Крепостные стены?
– Земляной вал, – сказал Лебедев, – насыпь. Ее укрепляли камнями, конечно.
– Там рядом кладбище.
Лебедев промолчал и стал резать розовое, с прожилками сало.
– Такие могильные плиты… дорогие, наверное?
– Здесь много камня, – сказал Лебедев. – Когда-то здесь добывали камень, в лесу можно найти карьеры, затопленные водой.
– А где Анна Васильевна? – спросил он.
– Придет вечером, – ответил Лебедев. – Вы ешьте.
Он сказал: спасибо – и взял себе хлеб с салом. И то и другое оказалось неожиданно вкусным. Может, потому, что на свежем воздухе?
Молоко тоже было вкусным. Только слишком жирным.
– У вас корова? – спросил он.
– Нет, – сказал Лебедев. – У меня пенсия. Я ветеран труда.
Он доел хлеб с салом и взял себе добавку. Могла же Анна Васильевна, в конце концов, подрабатывать в сельпо или в местной библиотеке, если, конечно, тут есть библиотека.
На всякий случай он спросил:
– Тут есть библиотека?
– Да, – сказал Лебедев. – При клубе.
Он встал и отряхнул крошки с колен.
– Ладно, – сказал он. – Буду собираться.
Лебедев поднял на него глаза, голубые и прозрачные, как часто бывает у стариков.
– И куда же вы направляетесь? – спросил Лебедев.
Он пожал плечами:
– В Малую Глушу. До нее, кстати, далеко?
– Лесом, – сказал Лебедев. – Выйдете из села, там, за холмом, через речку и в лес. Там просека. Но лучше не надо.
– Что – не надо?
– Ходить в Малую Глушу.
Приемник на шкафчике с посудой захрипел и отчетливо вывел:
Не надо печалиться-а-а,
Вся жизнь впереди,
Вся жизнь впереди,
Надейся и жди!
Он спросил:
– Я чего-то не понимаю?
– Вы не понимаете ничего, – сказал Лебедев и замолчал.
Он сказал:
– Ладно. Спасибо. Я все-таки пойду собираться.
Лебедев пожал плечами.
Он сошел с крыльца; ночные цветы закрылись и повисли серыми комочками, открылись дневные, яркие, разноцветные. Совсем рядом с дорожкой росли кустики чернобривцев. Над цветком висела бабочка, тоже коричневая с желтым, быть может, та, что пила из лужи на дороге.
Он уложил рюкзак, подумал и с рюкзаком за спиной вновь поднялся на веранду.
– А где сельпо? – спросил он.
– Внизу, – сказал Лебедев. – У моста. По правую руку. Хотите? возьмите у меня.
– Что?
– Хлеб, конечно. И сало. Хлеб могли еще не привезти. Они возят из
Бугров. А сала там вообще не продают.
– А что продают?
– Печенье “Октябрьское”. Частика в томате. Перловку.
Обижать Лебедева не хотелось, и он сказал:
– Спасибо, я возьму пару бутербродов.
Он отрезал два куска хлеба и переложил их ломтями сала.
– И огурцов соленых возьмите, – сказал Лебедев. – Анна Васильевна делала. Я сейчас.
Он зашел в дом и вернулся, держа в руках алюминиевую кастрюлю, где плавали крепкие пупырчатые огурцы.
– Все по правилам, с вишневым листом, с чесночком, укропом.
– Спасибо, – сказал он.
– Надо в кулек, – сказал Лебедев, – в кулек пластиковый.
Он выдвинул ящик в шкафчике – приемник снова вздрогнул и захрипел – и вытащил оттуда мятый целлофановый пакет:
– Вот.
Пакет был грязноватый, но он все равно сложил туда огурцы, а хлеб с салом завернул в газету, которую только что прочел Лебедев.
– А Инна заходила? – спросил он. – Она вроде собиралась зайти.
– Заходила, – сказал Лебедев. – Это она молоко принесла.
– Жалко, я бы попрощался. Где ее тетка живет?
– Инны там нет сейчас, – сказал Лебедев.
– Нет?
– Да, она ушла. По делам. Просила передать вам привет.
Какие здесь могут быть дела, подумал он. Корову пасти, что ли?
Он затолкал пластиковый пакет в наружный карман рюкзака и подумал, что надо все равно заглянуть в сельпо, купить воды. Ему захотелось уйти как можно быстрее, показалось, что из приоткрытой двери лебедевского дома тянет влажной землей, хотя, наверное, это просто отсырели какие-то тряпки, здесь все быстро покрывается плесенью, обрастает паутиной, изгрызается мышами и пачкается мышиным пометом.
Он продел руки в лямки рюкзака, повозил его по спине, укладывая, и сказал:
– Спасибо. Передайте привет Анне Васильевне. И благодарность.
– Обязательно передам, – сказал Лебедев.
У него были старческие мешочки под глазами, пронизанные склеротическими жилками.
Он повернулся и пошел по дорожке, бабочка поднялась с чернобривца и перелетела на одну-единственную в саду розу, нежно-желтую, с розовой сердцевиной. Солнце уже начинало пригревать, грядка с укропом и петрушкой испускала волны запаха, он даже не подозревал, что укроп и петрушка могут так пахнуть. Лебедев за его спиной подкрутил колесико приемника, оттуда донеслась неразборчивая английская речь, потом позывные “Подмосковные вечера”.