Малахит
Шрифт:
Пока хозяин ухаживал за Курочкой, Латунь работал по хозяйству. Он топил печи в большом доме, носил воду, колол дрова, исправлял мелкие поломки, сделал несколько новых табуретов и стол. К Курочке он почти не заходил — только иногда заглядывал в полуоткрытую дверь ее маленькой комнаты. Он с трепетом ждал того момента, когда она очнется от этого странного полусна и скажет что-нибудь о судьбе его жены и собственных детей. Но она молчала.
Каждый раз, выходя от своей пациентки, хозяин, будто прося прощения, качал головой. И вот настал момент, когда Латунь понял: она никогда ничего не скажет. Что же делать?
Апрель кончился. Наступил май. Латунь помог хозяину вынести ульи и попробовал соты с первым майским медом, сладким, душистым, пахнущим сразу всеми весенними цветами. Курочку стали выводить во двор на яркое и жаркое уже солнце. Она сидела со склоненной на плечо головой, укутанная в плед, и перебирала в руках букетики из цветов и травы, пока все лепестки и маленькие травинки не оказывались у нее на коленях.
Латунь уже давно решил идти в Камнелот, хотя бы для того, чтобы узнать у друзей последние новости. И Курочку решил взять с собой — понял, что не сможет ее оставить. Но с отъездом тянул и тянул. Все надеялся, что что-то измениться, что он сможет что-то исправить… Всей душой рвался к дочке, но не смел идти туда — он мог привести людей Алмазника прямо к ней.
Прошел май, наступил июнь. Появились первые слухи об армии, наступающей на Камнелот. И тогда, лишь только хозяин собрал подводу для армии камней, Латунь и Курочка направились в город.
Когда они выехали, Курочка оставалась такой же спокойной и безучастной. Но стоило кончится однообразным лесам и рощам, как Латунь заметил, что взгляд ее не просто скользит по предметам, но останавливается на них. Казалось, она пытается припомнить что-то смутно знакомое. Проехали большую базарную площадь Огурцов, и тут она наконец подняла на Латунь глаза и осипшим от долгого бездействия голосом спросила его:
— Огурцы?
— Да, — осторожно ответил он, боясь спугнуть это ее настроение.
Она напряженно посмотрела вдаль и спросила снова:
— В Камнелот?
— Да, в Камнелот. Осталось ехать примерно час. Я собираюсь сразу направиться к Бирюзе… Ты ведь тоже знаешь Бирюзу?.. и записаться в армию.
— Бирюза?.. Бирюза?.. Мальчики… Мои мальчики, — Курочка спрятала лицо в ладонях и зарыдала. Казалось, все слезы, которые она держала при себе два долгих месяца, прорываются наружу. Латунь подсел к ней и обнял, чтобы утешить. Она не оттолкнула его, напротив, прижалась крепко-крепко, как к единственному родному человеку на земле.
За час она успела выплакаться и покрасневшие глаза заблестели снова. Она больше не была тряпичной куклой. Она снова была умной и решительной женщиной. Правда, очень-очень уставшей.
Латунь и Курочка сидели в полутемной сторожке у южных ворот. Они ждали, пока один из стражников сходит за Бирюзой, которая должна была подтвердить их добрые намерения. Возница, который доставил их в Камнелот, давно уже уехал обратно к Пасечникам.
Курочка сидела ссутулившись, вцепившись руками в край длинной и широкой мраморной скамьи. Ее тело мерно покачивалось взад и вперед, носок правой ноги взлетал вверх, отбивая в воздухе рваный ритм. Латунь предпочитал пореже смотреть на свою исхудавшую спутницу. Черты ее лица стали резки и неприятны, когда-то длинные и густые черные волосы Пасечник обкорнал грубыми ножницами, и они теперь свисали вокруг лица неопрятными засаленными патлами. То там, то тут в яркой черноте волос виднелась седина.
— Мы дотащились до дома на болоте. Сначала мы с мальчиками жили в комнатах. У меня даже хватило сил сволочь на болото трупы коров. Эти негодяи убили всех моих коров и кур, и мою собаку. Только Чернуху почему-то пощадили. Может быть, потому что она стояла в последнем стойле? Я доила Чернуху, варила какие-то каши, но сил у меня не прибавлялось. Потом мы перебрались в хлев. Уже ничего не варили, пили молоко из-под коровы, грызли сухари из старых запасов. Вскоре я поняла, что могу умереть, и даже наверняка умру. И тогда мальчики останутся в хлеву и будут обречены. Я, как могла, объяснила им дорогу в Камнелот, велела найти Бирюзу. В крайнем случае, думала я, их поймает милиция и доставит в Выселки. Тамошние женщины их бы не бросили. Латунь, я сейчас сойду с ума. Крохе всего четыре года. Они шли одни, через лес, — и Курочка замолчала, не справившись со слезами.
— Ну, ну… — Латунь искал нужные слова, — Крохе четыре, но зато Листику шесть. Они у тебя выросли в лесу. Лес им не чужой… В конце концов, сейчас придет Бирюза и ты все узнаешь. А если она ничего не знает о детях, мы с тобой можем съездить в Выселки. Надежда есть.
— Ты не бросишь меня?.. — грустно и с едва скрываемым отчаяньем спросила Курочка.
— Нет, не брошу. Теперь нет. Ни за что.
— Хорошо, — Курочка прижалась к нему так, как прижимаются только маленькие девочки.
— Курочка, — нерешительно начал он через минуту.
— Да, — тут же отозвалась она.
— А что с Анис? Она ведь шла за тобой.
Курочка отодвинулась от него снова:
— Да, шла. Но что с ней случилось, я не знаю. Просто в какой-то момент я повернулась назад, хотела сказать ей, чтобы она убиралась прочь, но ее уже не было. Когда она исчезла, я не знаю. В ушах шумело, и я просто не слышала ее шагов. Тем более сам знаешь — болото…
Бирюза появилась в сторожке как маленький добрый смерч. Она смеялась от радости и плакала от жалости, глядя на Курочку.
— Дети здесь, здесь, у меня. Сейчас пьют компот на кухне, — твердила она и стирала слезы со впалых щек подруги.
На улице поймали порожнюю телегу и развернули ее к замку. Доехали быстро. Курочка вошла на кухню, боясь поверить в собственное счастье.
Дети сидели за невысоким столом и ели сладкие пирожки, с громким хлюпаньем запивая их компотом. Курочка позвала их негромко, и они замерли, сосредоточено и серьезно глядя на нее.
— Мама, — неуверенно и тихо сказал маленький Кроха и стал неуклюже сползать со стула. Он осторожно подошел к ней и остановился, не доходя на два шага, не решаясь ее обнять. — Мама, — еще раз сказал он.