Малахит
Шрифт:
— Ну, — ответил Авантюрин, — на это есть инженеры-архитекторы. А что касается помощи, то Вадим помог здорово. Сначала был посыльным, бегал туда-сюда между стройкой и Источником камней. Потом разносил обеды. А сейчас вот его приспособили амазонки. — Авантюрин усмехнулся.
Паша посмотрел туда же, куда и Авантюрин, и увидел своего друга. Он смог быть полезным и, пока Паша болел, умудрился стать всеобщим любимчиком. Вот и сейчас он галантно придерживал длиннющую приставную лестницу, на которую взбиралась одна из амазонок. Лестница достигала примерно середины стены и упиралась в какую-то темную нишу.
—
— Там бойницы, которые соорудили по их просьбе, — охотно пустился в объяснения Авантюрин, — снаружи видна только собственно бойница, узкая щель. А с этой стороны отверстие шире. Амазонка может вести бой с лестницы.
Амазонка спустилась вниз, и Паша увидел, что это Лал. Опять Лал, опять вместе с Вадимом.
— Почему Рубин приняла ее? — спрашивал Пашка вечером у Лазурит, когда они снова сидели в розовой гостиной. — Они такие красавицы, а она просто урод рядом с ними.
— Да, — согласилась Лазурит, старательно расправляя складки на платье, — но времена трудные, и внешность понемногу теряет свое значение. Главное, Рубин решила, что Лал сможет быть хладнокровной и безжалостной.
— Почему?
— Как почему? Ты же был в замке Обсидиана. Ты видел, как убили ее мужа. Ей теперь все равно. Ей некого боятся и не за кого беспокоится. А стреляет она неплохо. К тому же, Рубин может и мертвеца научить не промахиваться.
— Еще один вопрос. Как я понял, сейчас все силы стянуты к северной стене. Почему?
— Врага ждут оттуда. Разведчики говорят, что Алмазник со своей армией отказался от быстрой войны. Зато решил увеличить число солдат. Теперь их около тысячи, может быть, больше. Да еще двести человек милиционеров. Около сотни дворян-отщепенцев. И все торговцы, разумеется. Их около семидесяти человек. Так вот у деревни Торговцы сейчас готовят плоты и лодки и сооружают переправу. Она как раз по северной дороге.
— А почему не выступаем туда?
— Возведение стены показалось военному совету важнее. А потом, говорят, что какую-то часть армии они могут перебросить немедленно. Для нас это была бы катастрофа. Мы потеряли бы в сражении лучшие силы, и ничего не добились. В нашем положении лучше всего оборона. — Лазурит гордо подняла носик, будто сама разрабатывала план военной кампании.
Вопросов было много, но Паша не успел задать их все. Занавесь у входа распахнулась, едва не слетев с колец. В комнату почти вбежал стройный бледнокожий брюнет в светлом серо-голубом костюме. За ним вошел чуть более сдержанный, но тоже явно рассерженный блондин.
— Но господа, — воскликнул брюнет, обращаясь сразу ко всем, — это же не известно, что такое! И как этой мрази разрешают жить во дворце, господа!
— Что случилось? — вздернула бровь Рубин.
— Ты только представь себе, — брюнет стал обращаться теперь только к ней, но говорил так громко, что могли слышать все, — мы сейчас были в западной гостиной… Мы хотели узнать, как там наш дорогой Ломня… Но! Я ушел, так и не задав ни одного вопроса. Там все оживленно рассказывают о бегстве из-за реки. Я спрашиваю одного паршивого господинчика — что-то вроде Раухтопаза — кого удалось спасти? А он смотрит на меня рыбьими глазами и говорит: я (говорит он мне!) вывез все, что
— Успокойтесь. Александрит, успокойтесь, — между дворянами появилась Агат. Девушка мягко и настойчиво взяла их за локти, о чем-то негромко спросила и повела к своему столику. Там они заговорили вполголоса, и Паша только смотрел, как красиво было ее серьезное и строгое лицо.
В это время в дверях появилась Лазурит, сопровождаемая целой вереницей челяди. Лакеи несли подносы с бокалами и закусками. За ними следовал квартет музыкантов.
— Господа! — громко и звонко сказала она. — Я, может быть, не права, но если мы все время будем думать только о войне, мы сойдем с ума. Я предлагаю не веселье. Я просто предлагаю отдохнуть.
Наступила тишина. В этот момент Паша безмерно переживал за Лазурит. Ему было бы очень неприятно, если бы кто-то обидел ее, назвав ее предложение несвоевременным. Она тоже ждала и явно волновалась. Первой с места встала Агат.
— Что ж, — сказала она, — немного музыки и закусок не могут ни воспрепятствовать победе, ни как-то изменить наше отношение к происходящему. А отдых нам не повредит. Все слишком взволнованы сейчас, и такими же будут завтра. Это будет мешать думать, — и Агат взяла с подноса кусочек пирога.
Квартет заиграл медленный грустный вальс, и первая пара — Агат и Александрит — закружились по залу.
Паша смотрел на них и думал, как дисгармонично это сочетание цветов: теплые коричневые тона платья Агат, агатовые серьги в ее ушах, смуглая, теплого оттенка кожа, мягкие, чуть рыжеватые волосы — и бледный Александрит в своем холодном костюме, с холодными, белыми кистями рук.
Рядом с Пашей, обмахиваясь веером, села Лазурит. Он был так благодарен ей за все, что пригласил бы ее на танец, если бы не природная неуклюжесть и полное неумение вальсировать.
Вдруг возле них возник Вадим. Немного стесняясь, он подошел к Лазурит и с поклоном протянул ей руку. Она смутилась, но приняла приглашение. Паша не думал, что Вадим сможет вальсировать, но он смог. Только видно было, что научился этому недавно, слишком напряженными были движения.
Паше стало неуютно, он медленно оглядывал зал слева направо, хотя ясно осознавал, что никого не решится пригласить. Он представил себя со всей безжалостностью, на которую был способен. Высокий, с животиком, который не исчез даже после болезни, с бабскими чертами лица, с вялыми, безвольно висящими руками.
Танцевали все — кроме него и стариков. Паша чувствовал себя отвратительно.
— Власть, — резко перекрикивал Балин музыку камерного квартета, — необходимо уважать во всех ее проявлениях. Иначе — хаос!
— Но дорогой мой, — скрипела Ксилолит, — вы кричите об этом каждый вечер. Молодежь на нас с вами внимания все равно не обращает, так что от них ответа не ждите. А если вы по старости каждый раз забываете, что я думаю, так я вам в трехсотый раз говорю: глупой власти слушаются глупцы.