Магия крови

Это художественное произведение. Действующие лица, имена, названия мест, события являются плодом авторского воображения. Любое сходство с реально существующими или ранее существовавшими людьми, местами, событиями — это всего лишь совпадение.

Вот плод, взращенный в земле, он только что сорван и свеж. Теперь он будет храниться, а затем сгниет и распадется. Это и есть вечный круговорот: умирает то, что существует, и рождается то, что должно. А мы — вино.

Ричард Зельцер, «Памятка для смертных» [1]

Меня зовут Джозефин Дарли, и я намерена жить вечно.

Невозможно понять, кто ты есть на самом деле, пока не проведешь некоторое время на кладбище в полном одиночестве.

Надгробный камень, к которому я прислонилась взмокшей от пота спиной, холодил кожу. Наступили сумерки, серые и тревожные, кладбищенские тени сгущались, придавая пейзажу неопределенность: ни день, ни ночь, а что-то серое и тревожное окружало меня. Я сидела, скрестив ноги, устремив взор на заросшие травой, неухоженные могилы, приютившие моих родителей. На коленях у меня лежала книга.

Я стряхнула землю с обложки. Мягкая красно-коричневая кожа местами потерлась, краска по краям облезла; от золотого обреза не осталось и следа. Все это говорило о том, что книгу перелистывали множество раз. Открыв ее, я снова прочитала краткое посвящение, шепотом произнеся все слова, поскольку так их смысл становился более ощутимым.

Это была одна из любимых цитат моего отца. Из «Гамлета». Обычно он произносил ее, когда Риз или я с недовольным видом, громко топая, выскакивали из комнаты. А ведь нам, в отличие от принца Датского, не на что было жаловаться. Я помню его прищуренные голубые глаза, устремленные на меня поверх очков.

В один из дней, после обеда, книгу доставил почтальон; посылка была завернута в коричневую бумагу, обратного адреса не было. Имя получателя, Друсилла Кенникот, написанное крупными печатными буквами, выглядело как лозунг. В углу было шесть марок. Странно, но мне почудился запах крови.

Знакомый металлический привкус защекотал нёбо, в памяти вспыли картины прошлого. Закрыв глаза, я вновь увидела, как по книжным полкам стекают струи крови…

Очнувшись, я достала из-под обложки книги сложенный втрое листок плотной нелинованной бумаги. Это была записка, и начиналась она обращением ко мне. Почерк был неровным, словно буквы выводила неверная старческая рука.

Я уверен, он был бы рад, узнав, что его записи попали к тебе.

Желаю вам с братом счастья.

И больше ничего: ни настоящего имени отправителя, ни адреса.

Откуда-то с дальнего конца кладбища доносился хриплый грай ворон и шелест крыльев. Птицы метались от одного могильного камня к другому, взмывали ввысь и кружили в небе черной тучей. Я следила за их полетом. Стая, сделав круг, понеслась на запад, в сторону моего дома. Возможно, скоро они будут нападать на голубых соек, живших на клене перед нашим домом.

Ветер разметал по щекам мои короткие темные волосы, и я откинула их назад. Я думала о Диаконе. Кто он такой? В письме он уверяет, что был другом моего отца, но я о нем никогда не слышала. И что за нелепые россказни о магах и целителях? Отец был простым учителем латыни в средней школе. Тем не менее книгу, лежавшую сейчас на моих коленях, точно написал отец: я узнала его аккуратный, утонченный почерк со свойственными лишь его руке узорчатыми буквами. Он с презрением относился к машинописи и рьяно обучал нас с Ризом искусству выведения на бумаге этих древних символов. Риз всегда уступал отцу, а я, больше увлеченная скорописью, никогда особенно не заботилась о разборчивости своего почерка.

Наскоро перелистав книгу, я обнаружила, что все страницы исписаны и на многих из них изображены диаграммы, похожие на паутину, и графики. Порой попадались треугольники, восьмиугольники, квадраты, пятиконечные и семиконечные звезды; то тут, тот там мелькали греческие буквы, пиктограммы и даже руны.

Помимо всего этого, в книге было множество рецептов. Некоторые ингредиенты, типа соли и имбиря, не вызывали удивления, но другие казались странными — например, воск, ногти, зеркала, цыплячьи когти, кошачьи зубы, цветные ленты, репейник. А уж такие названия, как кармот и аралия, я вообще видела впервые в жизни.

И еще… в каждом составе присутствовала капля крови…

В книге были магические заклинания, помогающие находить пропавшие вещи, дарующие долгожданных детей, снимающие проклятия, защищающие от зла, позволяющие видеть па большом удалении, предсказывающие будущее, исцеляющие всевозможные болезни и раны.

Я перелистывала страницы, и мое сердце переполнялось недоумением и страхом, но я также чувствовала возбуждение: мое тело словно щекотали электрические импульсы. Могло ли все это существовать в реальной жизни? Отец отнюдь не был шутником и никогда не устраивал розыгрышей. Наоборот, он с презрением смотрел на тех, кто любил разыграть шута.

Наверняка в книге должно быть заклинание, с помощью которого я смогу проверить, правдивы ли эти сведения. Ничего сложного: просто нужно провести эксперимент и оценить результаты.

Сердце застучало быстрее, когда я поднесла книгу к лицу и явственно ощутила запах — не крови, как раньше, а сигарет и мыла. Так пах мой отец по утрам, когда он, приняв душ и наспех покурив на заднем дворе, приходил завтракать. Мои глаза наполнились слезами, пальцы бессильно разжались, и книга упала на колени.

Я вспомнила, что, когда была маленькой, отец перед сном заходил ко мне в комнату, склонялся над кроватью и клал руку мне на колено. Я тянулась к нему, и моя голова неизменно прижималась к его плечу. Он рассказывал мне истории. Больше всего я любила «Франкенштейна» и «Двенадцатую ночь», и поэтому ему приходилось повторять их снова и снова.

Я взяла книгу и раскрыла ее наугад, решив положиться на судьбу. Мне попалось заклинание воскрешения.