Чтение онлайн

Но когда детвора стала уж слишком докучать ему, нукать, гнать, махать руками – Мафусаил пошел быстрее; а когда он шаг убыстрил, веник стал бить по ногам. Тогда он побежал. Веник стал пуще бить. Мафусаил

пошел вскачь. Ребята пришли в восторг, а Рувеле и вовсе подпрыгивал от удовольствия и все покрикивал: «Гоп-гоп-гоп!» Гопали они до тех пор, пока стали сыпаться с коня наземь, как галушки. А Мафусаил только теперь, сбросив всех и почуяв свободу, пустился, как обезумевший, устремляясь все дальше, по ту сторону мельниц, за город. А здесь пастушата, увидев странно разряженную лошадь, в бумажном колпаке, загикали, погнались за нею, стали кидать в нее палками, натравили собак. Собаки не заставили себя долго просить, пустились вдогонку, стали кусать, рвать ее; одни схватили сзади за ляжки, другие забежали вперед, вцепились в горло. Мафусаил захрипел. Собаки терзали его до тех пор, пока, наконец, не доконали.

На другой день ребята получили по заслугам. Разбитые носы да шишки на лбу – это не в счет. Помимо всего этого, они получили взбучку от своих родителей, да

и учитель Хаим-Хоне всыпал им. Больше всего досталось, конечно, Рувеле, потому что все ребята, когда их пороли, плакали, как полагается, а этот, наоборот, смеялся. Тогда его принялись полосовать крепче. Но чем больше его били, тем сильней он смеялся, а чем сильней смеялся, тем крепче его били. Дошло до того, что сам учитель Хаим-Хоне рассмеялся, а на него глядя – и все ученики. Поднялся такой хохот, что соседи сбежались, прохожие на улице остановились, – тут были и мужчины, и женщины, и мальчики, и девочки. «Что случилось? Что за смех? Отчего смеются?» Но никто не в силах был ответить – все смеялись. Тогда и прохожие не выдержали, расхохотались. Тут еще пуще загоготали ученики и сам учитель, а на них глядя, покатились со смеху и пришедшие. Одним словом, все надрывали животики, смеялись до слез, до коликов в боку.

Не смеялись только двое – водовоз Касриэл и его жена. Когда, не дай господи, ребенок умирает в дому, не знаю, рыдают ли по нем так, как рыдали Касриэл и Касриэлиха по своей утрате, по своей бедной лошадке, по старому Мафусаилу.