Мадам Любовь
Шрифт:
Мадам ускорила этот процесс. Не знаю, долго ли оставался бы я в своих створках, сквозь щель выглядывая подругу, если бы не она. Сейчас, вспоминая, я вижу свое спасение - душевное и самое обыкновенное, физическое. Она спасла меня дважды. И, пожалуй, день святой Барбары сыграл свою роль.
Люба:
Оба мы - Франсуа и я - даже не подозревали, что таила в себе невинная затея традиционного праздника.
Франсуа, как он говорит, еще находился в сумерках отчуждения, а я искала сближения с французскими подпольщиками и партизанами.
Для меня первой ласточкой стала угроза
Примерно через день или два после истории с мылом и сговора относительно выступления на празднике Маша-черная задержалась у клети возле только что вывешенного объявления. Подозвала меня:
– Ну-ка, Любочка, почитай.
На бледно-коричневом листе бумаги, разделенном широкой черной линией, подпиравшей герб со свастикой, по-немецки и по-французски было написано:
"Всякий, кто занимается коммунистической деятельностью, ведет или пытается вести коммунистическую пропаганду, короче, кто тем или иным способом поддерживает коммунистов, является врагом Германии и подлежит смертной казни.
Любой человек, имеющий антигерманскую листовку, обязан немедленно передать ее ближайшему представителю германских военных властей.
Нарушители подлежат каторжным работам сроком на 15 лет".
– Ты что так повеселела? - спросила Маша-черная, когда мы спустились на свой горизонт.
– Не понимаешь? - шепнула я. - Если они в шахте повесили такое объявление, значит...
– Либо смерть, либо каторга, - хмуро отозвалась Маша, - одно и то же. Ты чего смеешься, дурочка?
– А что нам каторга? Мы и так на ней... Что покойнику пожар? Схватил гроб - и в другую могилу...
– Ох, Люба... - только и сказала Маша, загадочно улыбнувшись. Она уже несколько дней вела себя как-то загадочно. Стала неразговорчивой, замкнутой. За целый день всего и скажет, что спросит: "Как по-французски то или другое слово?" Раза два шепталась о чем-то с маленьким, веселым механиком транспортера Леоном. Тогда я сказала свое "ох!".
– Ох, Машенька, гляжу я на тебя, красавицу...
– Гляди, да не прогляди, - оборвала меня Маша и сунула в руку листок тонкой бумаги.
Еще не зная, что это такое - любовное послание француза, чем решила похвалиться передо мной подруга, или листовка, за которую фашисты обещают пятнадцать лет каторги, я почувствовала, как от самых кончиков пальцев, сжавших тугой комок, пробежал жгучий, игольчатый ток, чуть не заставивший меня тут же развернуть бумагу.
Но развернуть было нельзя. Из глубины штрека, покачиваясь, приближался светлячок штейгера. Сунув комок за пазуху, я спросила шепотом:
– Что это?
– Много будешь знать - скоро состаришься, - усмехнулась Маша, - лучше спой что-нибудь... Вон твой мусью на подходе...
До конца смены комок жег мне грудь, не давал думать ни о чем другом. И вовсе лишил покоя, когда оказался небольшой, отпечатанной на стеклографе газетой на русском языке "Советский патриот".
Кому же непонятно, что означал для нас этот листок? В нем каждая строчка, каждое русское слово возвращало на родину. Хотя о том, что происходило на родине, в газете было сказано мало. На листке не хватало места обо всем рассказать.
"Как мы уже сообщали, после разгрома под Сталинградом шестой армии Паулюса значительно усилился подъем участников Сопротивления на юге и севере Франции.
На востоке и северо-востоке появились новые отряды франтиреров, в составе которых советские офицеры и солдаты..."
Разгром под Сталинградом... Новые отряды советских партизан... Где-то здесь, рядом. Ведь мы же на востоке Франции. Как их найти? В газете сказано о каком-то Центральном комитете военнопленных. Мы старались угадать, что происходило за нашей оградой, в других лагерях...
III
Не сразу. По миллиметру в день самодельной пилкой надрезали решетку...
Или:
простой алюминиевой ложкой вычерпывали землю под тюремной стеной...
Или:
день за днем, час за часом, высчитывая минуты и секунды, выслеживали смену часовых, чтобы прыгнуть к горлу задремавшего солдата и... бежать. Бежать долгие ночи, в обход больших селений и проезжих дорог... Потом, изголодавшись и обессилев, выйти в поле к незнакомой крестьянке, подростку или старику. Еле слышно произнести:
– Призонье рюс...
Тогда их вводили в дверь небогатого дома, на столе появлялся хлеб, сыр, вино. Из старых шкафов вытаскивались пропахшие нафталином куртки мужа и сына. На темный чердак поднимались пролежанные перины, а дня через три, а то и через неделю приходил человек, знающий, куда следует проводить "призонье рюс".
Так было со многими. И не было никогда, - во всяком случае, никто из моих товарищей не рассказал о таком случае, когда бы эти, трудно выговариваемые русскими, два слова не выводили на дорогу спасения.
Выводили, если только беглец не совершал грубой ошибки, если не поддавался отчаянию, не шел напрямик, ничего не разведав, прикрывшись лишь тупой поговоркой: "Будь что будет".
В Лотарингии, среди заповедных дубрав, в чащах граба и бука Геслингенского леса пролегали тайные тропы. Они вели от самой франко-германской границы, от лагерей Саарбрюкена, Фарбах, на северо-восток, туда, где лежала в своем, давно молчаливом и бессмысленном величии, линия Мажино. У эльзасских гор такие же тропы пересекали холмы и овраги.
По ним пробирались худые, обросшие и оборванные люди. Словно линия Мажино, не успевшая оправдать надежды защитников Франции, каким-то скрытым магнитом притягивала новых бойцов.
Так же, как в лесах Белоруссии, возникали маленькие отряды, вернее безоружные группы вернувшихся в строй солдат. Их находил кто-нибудь из местных охотников и, долго приглядываясь, ощупав неожиданными вопросами, решался провести "призонье рюс" в отряд маки.
Бывало и так - долго беглец бродил в одиночестве. Не находя товарищей, становился сам себе командир, боец и политработник. На севере Франции, в городе Лилле, в течение нескольких месяцев появлялись писанные от руки, с плохим знанием французской грамматики, полные страстных призывов листовки и даже злые карикатуры на манер "Окон РОСТА".