Чтение онлайн

Дети спали, разметавшись на сером полотне подстилки, столкнув ногами цветастое одеяло. Лена, как всегда с краю, чтобы не свалился Чижик, а Алесь... где же он?

Надежда поискала глазами и увидела за спиной своей кровати согнувшегося, над чем-то сопевшего хлопчика. Она не сразу поняла, что он делает... Никак обувается, ботинки зашнуровывает? Надежда хотела сказать: "Сунь ноги в Ленкины валенки и беги на двор...", но почему-то удержалась. Алесь выпрямился, на цыпочках подошел к углу возле двери, снял с колка куртку, старую

шапку Игната, еще в начале зимы ушитую тетей Катей для Алеся. Достал из кармана вязаный шарф, закутал шею...

"Куда это он так собирается?" - недоумевала Надежда, молча наблюдая за Алесем.

Одевшись, мальчик осторожно взобрался на табурет. Взял с полки краюху хлеба, две луковицы. Так же тихонько опустился на пол, подошел к столу...

"Проголодался, что ли? Нет, вроде бы не похоже..."

Найдя на столе нож, Алесь поднял клеенку, положил краюху на голую доску, аккуратно отрезал небольшой ломоть, посыпал солью и, завернув вместе с луковицами в тряпочку, сунул за пазуху.

Движения его были неторопливыми, сонно-вялыми, будто все, что он делал, делать не хотелось, а делать надо.

Вернувшись к полке с остатком хлеба, он снова полез на табурет, оступился, табуретка качнулась... Соскочив, Алесь испуганно оглянулся.

На него смотрели широко открытые глаза Надежды.

Он уронил хлеб и, вдруг сжавшись в комок, сел на пол, закрывая лицо руками.

Он слышал, как скрипнула кровать, потом мягко шагнули к нему босые ноги...

Надежда опустилась рядом на колени, прижала его голову к своей теплой, пахнущей чем-то родным груди.

–  Ну что ты задумал, соколик мой? - дрогнувшим шепотом спросила Надежда. - Чем же мы тебя обидели?

Давясь слезами, Алесь прошептал:

–  Никто не обидел... - И, расплакавшись, обхватил руками шею Надежды. Я мамку снил... Она в больнице лежит...

Надежда сняла с него шапку, погладила по голове.

–  Не верь ты снам этим... Придет твоя мамка, и батька, даст бог, вернется... И тетя Катя, и дядька Игнат... Все будут дома. Где ты один их искать станешь? Ты ж еще маленький...

–  Ён казал, што до самого Минска дойдет... - громко и ясно прозвучал голос Ленки. - Кажет: всех фрицев побью, а мамку знайду...

–  Тише ты! - Надежда даже вздрогнула от неожиданности. - Затрещала сорока... Женечку разбудишь... Спи! А ты, миленький, раздевайся, пойдем ко мне на кровать. Я тебе сказочку расскажу...

–  И я хоцу скацку... - плаксиво пропищал Чижик. - Про кота...

–  А боже ты мой, - рассмеялась Надежда, - и гэтый як живой... Ну што с вами робить? Идите все ко мне!

–  Про Кота Котовича, про Петра Петровича! - запрыгала на полатях Сорока-белобока. Выскочил и Чижик, пытаясь переползти с полатей на кровать.

Хата враз наполнилась шумом, смехом. Алесь, не сопротивляясь, дал раздеть себя и, вытирая кулаком слезы, то хмурился, то коротко улыбался, глядя,

как Чижик и Ленка возятся на маминой кровати, стараясь захватить местечко поуютней.

Как ни тяжелы, как ни темны и суровы были дороги первых лет войны, и на них встречалась людям радость.

Словно вспыхнувший свет утраченного счастья, вдруг озарял иного бойца.

На коротком привале подбегал он, закопченный, обрызганный слякотью, и не голосом, одним взглядом сияющих глаз просил:

–  Разрешите отлучиться... Жена и сынок у меня тут вот, рядом... Думал, уж не увижу, а они тут, живы...

Иосиф смотрел в лицо счастливца, и близкая, но все же чужая радость поднимала свое, неизжитое.

–  Товарищ политрук, разрешите... Командира в штаб вызвали, так я к вам, Ёсиф Моисеич... Я догоню...

–  Нашел, значит?

–  Нашел! Верны были ваши слова, здесь они. Теперь не страшно, теперь со своими... Мне бы на часок только. Я догоню...

–  Догоняй, солдат. Догоняй... Возьми вот хлеб, консервы...

–  Да мне дружки уже напихали полный мешок. Век не забуду.

Разметав полы шинели, солдат прыгал через лужи, как на крыльях летел. Иосиф медленно шел вслед, сам не зная зачем. Что-то тянуло туда, где нашел человек жену, сына...

На пути чернели воронки искалеченной земли. В них стекали мутные струи вешней воды. Женщина в черном ватнике черпала из воронки воду ржавым ведром и заливала еще тлеющие бревна разбитой избы. Прислонившись к торчащей печной трубе, на голой лежанке сидела девочка, закутанная в толстый платок, и, зажмурившись от наслаждения, грызла большой грязный кусок сахара, видно, долго пролежавший в солдатском кармане.

За ручьем, возле уцелевших домов поселка, толпились военные. Шумно встречали возвращавшихся жителей.

Вереница старух и стариков, с огромными тюками на согнутых спинах, тянулась от редкого леса из-за "высоты 21".

Вразброд, по липкой пахоте, подростки натужно тащили детские санки или коляски, груженные домашним скарбом. К ним подбегали бойцы. Искали своих...

Иосиф остановился, про себя повторив сказанные солдатом слова: "Думал, уже не увижу, а они тут... Жена и сынок..."

Круто повернувшись, быстро зашагал к своей колонне.

–  Увижу! Не может быть, чтоб не увидел...

Колонна двигалась на запад.

III

Люба:

–  Не могли мы увидаться. Никак не могли.

Так получилось, что двигались мы в одном направлении. Не навстречу друг другу, а в одну сторону, разделенные незатихавшей войной... И потом он искал свою Варю, Варвару Романовну, а я была - Люба Семенова...

Я все рассказала. Длинный получился рассказ. Помнишь, как мудрецы хотели описать жизнь человека день за днем? От рождения до смерти. Караван верблюдов привез эти книги. "Не хватит моей жизни, - сказал повелитель, чтобы узнать жизнь, вами описанную".