Мадам Любовь
Шрифт:
Степа шагнул к шкафчику с посудой, но Игнат остановил его:
– Спасибо за приглашение, можно сказать, только с этим управился.
Он повесил на деревянный колок у двери шапку, расстегнул полушубок и, присев в сторонке, достал кисет.
В хате пахло теплым хлебом и капустой. Командир с сыном дружно черпали щи из большой глиняной миски. Игнат догадывался, зачем его вызвали, но заговаривать о деле не торопился. Пусть старик спокойно пообедает. Последнее время это не часто ему удавалось.
– Дело, браток, -
– Знаю, рацию получили, - улыбнулся Игнат, разгоняя рукой серое облако махорочного дыма. - А где ж зараз эта... Как ее?
– Рация?
– Не... та, что доставила. Молодец баба! Смотри, как проскочила навеселе. Отсыпается небось?
– Да, смелая женщина, - согласился Михаил Васильевич, - только не баба, а товарищ Люба и не отсыпается, а проводит беседу... Годовщина смерти Александра Сергеевича.
– Ну да? Это которого?
– Пушкина. А ты и не знал?
– Ну, как же... - смутившись, словно школьник, ответил Игнат. - Да ведь смертей у нас зараз много...
Михаил Васильевич строго посмотрел на него.
– Зараз?.. Тому сто пять лет, а зараз другое...
Отвернувшись, поднял глаза к потолку, словно прислушиваясь, словно пытаясь услышать, как в соседней хате, где помещалась новенькая школа, в кругу затихших партизан, связная Люба Семенова читает пушкинские строки...
Товарищ Люба:
Нет, не я читала стихи. Эта затея мне казалась ненужной. Честно говоря, я даже забыла, что тогда был день смерти Пушкина. Да и кому тогда было до стихов?
Но командир думал иначе.
– Вы, - говорит, - если не ошибаюсь, литературу преподаете? - Так и сказал: "преподаете", словно я к нему из роно прибыла. - Хорошо бы, говорит, - с бойцами о Пушкине побеседовать. Особенно с молодыми...
Интересный он был человек, этот командир. Преподавал физику и увлекался поэзией. Похоже, и сам втихую стишки пописывал. Любопытный пример для сегодняшней молодежи... Ученики выделяли его среди других преподавателей. Тянулись к нему. Когда Михаил Васильевич решил в лес уйти, за ним пошел девятый класс.
Организовали отряд "Буревестник". Никто и не догадывался, что под таким гордым именем действует школьная команда, не больше. Однако скоро "Буревестник" оказался на хорошем счету в нашем центре. Командира хвалили. Говорили о нем: "Вот, дескать, как обстановка человека меняет. Раньше директором школы боялся идти, а теперь хоть дивизию подавай".
А он и не менялся. Был хорошим человеком - стало быть, и хорошим учителем, и хорошим командиром. Таким он был и тогда, когда отряд состоял из одних учеников и когда пришли к нему взрослые, появились и взводные и штабные...
Учитель - командир, это не просто. Ему не только надо задание выполнить. Еще надо подумать о том, какими придут его ученики к победе?
–
Вот уж не ожидала... Да и ученики, то есть бойцы, эти очерствевшие мальчики, не ждали урока или какого-то экзамена по литературе.
– Что им были стихи? К ним уже дошли слухи о наших подпольщиках, и, как часто бывает, когда рассказывают о чем-то тайном, слухи дополнились воображением рассказчиков. С этим нельзя не считаться. Молодые партизаны хотели видеть во мне бесстрашную, не знающую слабости разведчицу, а я была обыкновенной связной, не лишенной ни страха, ни бабьей слезы...
В просторной хате, заставленной низкими партами для младших классов, собрались здоровые, рослые парни в полушубках, подпоясанных военными ремнями или пустыми пулеметными лентами. С автоматами и ножами у поясов.
Они курили махорку, о чем-то громко спорили, не очень стесняясь в выражениях. Попробуй скажи им привычное: "Здравствуйте, дети!"
Все же, когда я вошла, затихли. Кто на парте сидел - встал. А один белобрысый курильщик цигарку в рукав спрятал и покраснел. Словно его на переменке застукали.
Что ж, так и должны встречать учительницу.
Но, как я уже говорила, ждали они не учительницу. Никогда ученики не смотрели на меня с таким, я сказала бы, жадным любопытством. Мне даже неловко стало. Едва я поздоровалась, высокий, тонкогубый паренек, оглядывая меня с головы до ног, быстро спросил:
– Можно вопрос?
– Сначала давайте познакомимся, - ответила я. - Меня зовут Любовь Николаевна...
– Знаем, товарищ Люба, - улыбнулся парень, - разрешите представиться, он лихо подбросил ладонь к шапке, - боец отряда "Буревестник" Васькович Аркадий!
– У вас вопрос, товарищ Васькович?
– Так точно. - Васькович шагнул вперед. - Спор у нас, как вы того офицера кончили?
– Какого офицера? - не поняла я.
– Ну, у которого рацию взяли...
– Из пистолета или ножом пришлось? - опережая Васьковича, спросил белобрысый; кажется, его звали Клим.
– Ясно, ножом, - с раздражением отмахнулся Васькович, - все ж было без шума...
– А я говорю - пистолетом! - раздался чей-то уже начавший басить голос.
Ребята зашумели, заспорили. Я подняла руку.
– Тише, товарищи!.. Никакого пистолета, ни ножа у меня не было...
Не могла я им рассказать, как все получилось. Не имела права. Не могла назвать имя Миши Павловича, чешского поручика, он тогда еще оставался у немцев. Я только сказала:
– Мне товарищи помогли.
– Я же говорил! - обрадовался Васькович. - На такое дело в одиночку не ходят!
Тут со всех сторон посыпались вопросы:
– Сколько человек участвовало в операции? Как часовых сняли? Была ли перестрелка и есть ли потери?