m a c h i n e

Новинки и продолжение на сайте библиотеки https://www.litmir.me

— Проходи.

— Мне нужно…поговорить.

— Потом.

Губы сжимаются в тонкую бледную линию, а его пальцы крепко сдавливают предплечье, толкая внутрь комнаты. Отпусти он меня, я бы полетела сразу на кровать, но А-27 держит меня мертвой хваткой, не давая и шевельнуться.

— Мне действительно нужно поговорить, — начинаю, осторожно поднимая глаза на его лицо.

Грубоватое, покрытое мелкими шрамами, бровь порезана в паре мест после очередной бойни с Иными. Правая рука главнокомандующего.

Предводитель элитного отряда Machine. А-27 не знает жалости, как говорили в моем блоке.

— Неужели это настолько неотложный разговор, RD-16? Я слишком давно тебя не видел.

У него низкий, бархатный и властный голос, как и у каждого из Machine. Его имя произносить вслух страшно так же сильно, как и имя главнокомандующего. Опускаю глаза вниз, неловко скользя взглядом по просторной светлой рубашке с парой старых кровавых пятен.

Зажимаюсь, стесняясь своего серого платья и босых ног. Сектор Pure полон людей, чье сердце за всю жизнь может принадлежать лишь одному человеку. Плечо жжется, сильнее, чем всю прошлую неделю, которую я пыталась прятаться от Machine, дни и вечера проводя в блоке Vicious, пытаясь найти среди разрисованных человека, который сможет свести татуировку. Сможет убрать с моего плеча небольшой крест из двух стрел, встречающихся своими наконечниками.

— Нет, — медленно мотаю головой, — прости.

— Так-то лучше.

Толкает меня на кровать, и, падая, я слышу щелчок щеколды. Тут же поднимаюсь к изголовью кровати, в очередной раз оглядывая небольшую комнату, предоставленную для А-27.

Machine чуждо большинство эмоций, а по словам Pure, они и вовсе не имеют сердца. Вот только у него есть сердце, и оно бьется, равномерно и спокойно, как и у каждого безжалостного убийцы. Расчетливо, холодно, как движется секундная стрелка часов, отбивая удар каждую секунду.

Я ненавижу его. Ненавижу всем сердцем, всей своей плотью, побаиваясь той боли, которую А-27 причиняет мне каждый раз, что я прихожу в его блок. Проникаю тайком, посреди ночи, каждый раз страшась оказаться пойманной, отправленной на позорную стену и быть засмеянной в собственном блоке.

— Ты сегодня, — медленно подходит, небрежно снимая рубашку и обнажая торс, испорченный многочисленными шрамами, полосами, проходящими по всей груди, — другая.

— Такая же, — отвечаю, вжимаясь в изголовье кровати и обхватывая коленки, — много работы.

— Напомнить тебе, что ты должна мне? — немного раздраженно.

У А-27 волосы цвета пшеницы, что растет в паре километров от блоков, согреваемая солнечным теплом. Ее колосья такие же твердые, жесткие, а его глаза больше похожи на лед, что бросают в баре в алкогольные коктейли.

— Не стоит, — тихо, едва вздрагивая, когда он присаживается на край кровати.

В тот день было холодно, в бар, в попытках согреться, проникало большое количество людей, и многие посетители были из блока Vicious. Разрисованные с ног до головы, слишком общительные и легкомысленные, любители крепких напитков и связей на пару ночей.

Им было нужно мое тело. Теперь оно принадлежит

ему.

— Что с тобой? — пытаясь добавить голосу больше заинтересованности, но Machine никогда не сможет чувствовать это, понимать эмоции так же сильно, как Pure.

Мы с ним полные противоположности: жалкое, слабое и слишком чувствительное тело, которое уже больше трех месяцев оказывается под ним, словно подстилка для его твердого стана.

Быть шлюхой больно, но А-27 не понимает этого, забирая все, что хоть как-то привлечет его внимание. В тот день я могла пойти по кругу у Vicious, по рукам их общины, слишком любвеобильной и полной гармонии. Теперь моего тела касаются лишь одни ненавистные мною руки.

— Назначили в земельный район.

— Выполнила норму?

— Да.

— Тогда тебе положен один выходной, — слегка сощурив взгляд, — останешься… у меня утром.

— Нет, — отвечаю немного резче, чем хотелось.

Злится. Сжимает челюсти до неприятного скрежета, от чего мурашки скользят по коже спины, забираясь под поясницу.

— Останешься, — наклоняется ко мне, приблизившись, — у меня.

Молчу, боясь разгневать его еще сильнее, и, сверкнув глазами, парень резко хватает меня за ногу, притягивая к себе и нависая над моим телом. Резко и быстро, как хищник, склонившись над своей жертвой, касается моего носа своим, изучая пойманного зверя.

— Останешься, — повторяя, шепчет на ухо, холодно и спокойно, — у меня.

Тут же его рука лезет под подол платья, немного варварски поднимаясь по бедру к белью и срывая одежду с тела, быстро раздвигая мои ноги и устраиваясь между них. Его губы сухие, когда касаются шеи, обжигая кожу и заставляя меня слабо вздрогнуть. Руки тянутся к его торсу, волосам, желая зацепиться за последнюю возможность подавить его полный контроль. В этот раз А-27 не возражает, не обращая внимания на мои жалкие попытки не подчиниться ему.

Каждый раз, словно заново, отзывается болью где-то внутри, а тихий стон заглушается его ладонью, прижатой к губам. Стенки между соседними комнатами тонкие, хлипкие, а правой руке главнокомандующего не нужны слухи и проблемы.

— Молчи, — немного резко, входя полностью и вынуждая меня кусать его ладонь в желании заглушить чертову боль.

Ненавижу его. Ненавижу и чувствую себя жалкой подстилкой, что парень будет использовать, пока я ему не надоем. Machine приносят удовольствие лишь две вещи: убийства и секс. И если первое ему предоставляется государством, то второе А-27 получает с помощью меня.

Когда дышать носом становится слишком тяжело, он убирает ладонь с лица, переместив пальцы на талию и сжав ее, почти что до болезненного хруста, придвигая мое тело к своему максимально близко.

Движется медленно, внимательно следя за моим лицом, телом, реакцией на очередной толчок и его силу. Контролирует все, что происходит.

Мои пальцы впиваются в его спину настолько сильно, что А-27 слегка ухмыляется, будто боль, приносимая моими царапинами, выглядит игрушечной по сравнению с его многочисленными ранениями.