Чтение онлайн

Да, это был Поплева и с ним старый лекарь Чепчуг Яря. Их голоса заполнили лавку, не оставляя ни малейшего сомнения в действительности каждого слова и звука.

— Поплевина горшки перебила, — поспешила сообщить служанка.

Поразительное сообщение это, злорадное по тону, невнятное по смыслу и недостоверное по существу — нигде не видно было битых горшков, осталось без внимания, — не особенно-то высоко ставили здесь здравомыслие служанки.

— Кто-нибудь приходил? Меня спрашивали? — сказал Чепчуг с некоторой строгостью, как бы призывая Ижога оставить болтовню и говорить

дело, не признавая то есть Поплевина-горшки-перебила за некое проявление действительности. — Приходил кто?

— Поплевина, — со скрытым торжеством подтвердила хранительница очага, но мужчины, ни тот, ни другой, не выказали ни малейшего поползновения установить, чем вызвана торжественная краткость ответа. — Горшки перебила, — добавила она тогда для большего впечатления, но ничего не добилась.

— А правду сказать, молодой человек, — со вздохом молвил Чепчуг, возвращаясь на прежнее; молодым человеком, надо полагать, он именовал Поплеву, — правду сказать, я ведь уж было размечтался. Вот, думаю, придем, а у дверей карета шестериком. Выходит известная нам хорошо девица…

— Девица! — фыркнула хранительница очага, однако и это загадочное проявление чувств пропало втуне, то есть мужчины отнесли его, вполне справедливо, на счет дурного нрава обиженной судьбой хранительницы.

— Нет у меня дочери, и это не дочь, — с горечью возразил Поплева, обращаясь к товарищу.

— Знаю я там, кого пускать?! — отвела не высказанный упрек хранительница.

— Государыня у нас есть. Дочери у меня нету…

— Знаю я там Поплевина не Поплевина! — вторило вздорное эхо.

— И еще вопрос не замарана ли она кровью бедной моей девочки…

— Ни к чему эти разговоры, оставь, — молвил Чепчуг как-то без убеждения. Он и сам маялся сомнениями, слышалось Золотинке, которая едва дышала, затаившись на верху лестничного пролета.

— И возьми эти разговоры, что оборотни, оборотни, всюду оборотни, — продолжал между тем Поплева. — Люди воображают, это что-то вроде упырей — от одного взгляда стошнит. Да полноте! Ничего подобного, оборотень не во тьме рыщет, рядом он, улыбается. Под боком он, у тебя в постели. Собственная твоя жена, муж — кто поверит?! Монах, что стучится с постной рожей за подаянием, и поп в приходе, сосед твой… и дочь. Представить, что самый близкий тебе человек оборотень, что городской голова и князь, и даже глашатай на перекрестке — тоже оборотень, это жутко. А каждый думает, ну меня-то уж не коснется, я-то скумекаю что к чему.

— А хвать — он и сам оборотень, кто тщится других уличать, — невесело пошутил Чепчуг, но Поплева прошел мимо легковесного замечания, не понял или не заметил.

— Все кумекают, все настороже, все что-то себе подозревают, а оборотни, знай себе, бродят вокруг не распознанные, оборотни умствуют, разглагольствуют, поучают, проповедуют, пророчат, покровительствуют, похлопывают тебя по плечу… чавкают, жрут, оправляются и сквернословят в свое удовольствие — уму непостижимо. Голова идет кругом, как подумаешь.

— Вот и не думай, — хмыкнул неисправимый лекарь, который тщился отвлечь товарища от черных мыслей.

— Да, никто и не думает.

— Поплевина-то

ваша все своим умом переставила, — ядовито сказала тут хранительница в ответ на безмолвный вопрос хозяина, который почувствовал наконец беспокойство от мелких перемен по всей лавке.

— Выражайся по-человечески — что еще за Поплевина?

…Наверху лестницы показались босые ноги под подолом застиранного платьица, ноги с опаской нащупывали стертые дубовые ступени… вот и еще ступенькой ниже, еще… Девушка остановилась у подножия лестницы. И поскольку мужчины все равно молчали, очарованные видением, она размотала повязанный вкруг головы платок, медленно освободила белоснежные волосы и потом в каком-то необъяснимом замешательстве, неуверенно тронула расслабленными пальцами бровь.

Они же глядели скорее испуганно, чем радостно, и Золотинка, не находя слов, — язык не поворачивался сказать что-нибудь обыденное, вроде «здравствуйте!» — обратилась дрожащим голоском к лекарю:

— Дядюшка Чепчуг, Зимка жива. Я сама видела ее неделю назад в столице. Она… она здорова, вполне здорова, но, по правде говоря… Вам надо ехать в Толпень.

— Золотинка… — явственно прошептал Поплева. В тишине слышались сумрачные вздохи Ижоги — похоже, что и сама хранительница очага прониклась значением момента. — Золотинка! — с восхищением повторил Поплева, ступая вперед, широкое лицо его в сиянии сплошь белых уже волос озарилось…

и Золотинка, оставив ухищрения, кинулась стремглав за стойку, чтобы с лету броситься Поплеве на грудь, уткнуться в просторную бороду.

— Золотинка! — заорал он, словно окликая судно, чем, однако, нисколько не удивил ни Чепчуга, ни даже Ижогу.

Поразительные чувства старого лекаря выразились в том, что он снял и опять надел очки. Он имел возможность проделать это глубокомысленное действие не один раз, прочищая попутно стекла, пока Поплева и Золотинка сжимали друг друга в объятиях.

— Я подарок тебе привезла! — сыпала она словами, целуя куда пришлось — в щеку, в нос, в усы, потому что Поплева отвечал тем же, и в этой неразберихе невозможно было достичь никакого подобия порядка.

— Бедный, бедный Тучка! — говорил Поплева, отстраняя дочку, чтобы глянуть одним глазком прежде, чем она опять исчезнет в объятиях.

— Тучка, я похоронила его под Каменцем.

— Волосы у тебя белые.

— Поседела.

— А та, что в столице?

— Я открыла имя Сливня, имя змея открыла, это его имя — Сливень. А он ждал, давно ждал, кто к нему придет…

— У той золотые волосы.

— Вот насчет-то волос. Сливень давно пережил себя, он тянулся к смерти. Он наградил меня седыми волосами, освободил от проклятия обращаться в золотого болвана. Умирая, он подарил жизнь…

— Где ты видела Зимку? Точно видела? Как же так? — в очередной раз в крайнем возбуждении надев очки, спросил Чепчуг.

— Мельком видела. У нас не такие отношения, чтобы я могла ей помочь…

— Да, постой, подожди! Ты ведь знаешь, что другая Золотинка приехала сейчас в Колобжег? Она здесь, — сказал вдруг Поплева, отстраняясь, чтобы остановить легкомысленные излияния для строгого и срочного разговора.