Любовь... Любовь?
Шрифт:
Шел он в привокзальную таверну, где обычно проводил по субботам вечера, и, когда уже подходил к двери, услышал свое имя, произнесенное веселыми и слегка охрипшими от пива голосами.
— Фред! Эй, Фред! — окликнули его двое, приближавшиеся к таверне с противоположной стороны.
Он остановился, узнал их. И когда они подошли ближе, поздоровался с ними кивком головы.
— Привет, Чарли! Привет, Уилли!
Одеты они были лучше Скерриджа, хотя, как и он, принадлежали к углекопам — к тем, кто рубил уголь и зашибал большую деньгу, к элите шахты. Тот, которого
— Это старина Фред, Уилли, — сказал он. — Ты ведь знаешь Фреда, правда, Уилли?
Уилли сказал, что да, он знает Фреда.
— Еще бы, черт побери, ты его не знал, — сказал Чарли. — Все знают Фреда. Душа общества у нас Фред. Каждую субботу бывает здесь, а все остальные вечера на неделе — в каком-нибудь другом кабаке. Если, конечно, не на бегах. Когда он не в кабаке, то на собачьих бегах, а когда не на собачьих бегах, то в кабаке. А если его нет ни там, ни тут, где, по-твоему, Уилли, он находится?
Уилли сказал, что он не знает.
— Тогда он на этой чертовой шахте, как и все мы! — сказал Чарли.
И расхохотался, согнувшись пополам, а под тяжестью его руки согнулся и Уилли. Но он тут же высвободился из объятий дружка и старательно поправил шляпу. Воспользовавшись минутой, Скерридж попытался было войти
367
в таверну, но Чарли тотчас протянул руку и схватил его за рукав.
— Знаешь, в чем беда Фреда, Уилли? — сказал он, снова обхватив рукою Уилли за плечи. — Ну, так я тебе скажу. Есть у Фреда тайная болячка. Тайная болячка — вот что у него есть. А знаешь, что это за тайная болячка, Уилли?
Уилли сказал, что не знает.
— Нет, конечно, не знаешь, — торжествующе подтвердил Чарли. — И никто этого не знает. Он это про себя держит. Все держит про себя.
Чувствуя, что ему не отвязаться, и не очень радуясь этой компании, Скерридж попытался высвободить свой рукав, но Чарли вцепился в него с упорством веселого пьянчуги.
— Ну, что ты, Фред, не надо быть таким. Я ведь шучу! Я всегда, считал, что у тебя есть чувство юмора. Люблю людей с чувством юмора.
— Давай, зайдем внутрь, — предложил Скерридж. — Зайдем, выпьем по кружке.
— Вот это разговор, Фред, — сказал Чарли. — Вот это ты сказал дело!
Они поднялись вслед за Скерриджем по каменным ступеням и вошли в коридор, а там Скерридж, конечно, повернул бы в распивочную, если бы не рука Чарли, легшая ему на спину.
— Не туда, здесь лучше, — сказал Чарли. — Пойдем, где хоть есть жизнь. — И он распахнул дверь, которая вела в помещение, где шел дивертисмент. Сквозь облака табачного дыма они увидели низкую сцену и на ней комика, довольно полного молодого человека, в узком коричневом костюме и красном галстуке. Он рассказывал о том, как повез однажды свою девушку в Лондон, и, когда он дошел в своем рассказе до рискованного места, раздался хохот.
— Пошли туда, — сказал Чарли, подталкивая Скерриджа и Уилли к пустому столику. Не успели они сесть, как официант, обслуживавший компанию по соседству, повернулся к ним, и Чарли выжидательно посмотрел
— Что пить будете? — спросил Скерридж.
— Горькое, — сказал Чарли.
— Горькое, — сказал Уилли.
368
Скерридж кивнул:
— Горького.
— По пинте?— спросил официант.
— По пинте, — сказал Чарли.
Официант ушел, и Чарли спросил.
— Что, повезло тебе сегодня, Фред?
— Не могу пожаловаться, — сказал Скерридж.
Чарли подтолкнул Уилли.
— Слыхал, Уилли? Он, может, монет пятьдесят сегодня выиграл, да только нам не признается. Этот Фред слова лишнего в жизни не скажет — нипочем.
— Ну, и правильно делает, — сказал Уилли.
— Конечно, правильно, Уилли. Я и не виню его. Мы, шахтеры, всегда языком много треплем, направо и налево про свои дела рассказываем. Всякий знает, сколько мы зарабатываем. И все знают, сколько у нас в кармане. А вот сколько, у Фреда в кармане, никто не знает. Он держит рот на замке. Он из тех, кто крестиком отмечает свои футбольные ставки — поди разберись, когда он выиграл. Может, он уже миллионер, Уилли, а мы и знать не знаем.
— Ну, чего ты треплешься, — сказал Скерридж. — Думаешь, я стал бы гнуть спину изо дня в день, если б у меня монет хватало?
— Не знаю, Фред. Говорят, есть люди, которые работают так, для удовольствия.
— Черта с два — для удовольствия.
Официант поставил пиво на столик, и Скерридж заплатил. Чарли поднял свою кружку и, сказав: «Будь здоров подольше, дружище Фред!», надолго припал к ней.
Скерридж и Уилли молча выпили.
— Та-ак, — крякнул Чарли, ставя на столик наполовину опустевшую кружку и вытирая губы тыльной стороной ладони.— Вот теперь у меня будет что рассказать моим дружкам.
— Что же ты собираешься им рассказывать? — спросил Скерридж.
А то, что я пил пиво с Фредом Скерриджем. Они, черти, в жизни мне не поверят.
Эти намеки на его предполагаемую скаредность обозлили наконец Скерриджа, и он вспылил.
— Ты ведь получил свое чёртово пиво, так? — сказал он. Ну, так пей и будь доволен, потому что больше ты от меня не получишь.
369
— Я это знаю, Фред,— сказал Чарли с величайшим благодушием, — и поэтому с удовольствием пью. Просто припомнить не могу, когда еще я пил пиво с таким удовольствием.
Скерридж отвернулся от него и оглядел исподлобья комнату. Актер на сцене отбарабанил свой скетч и теперь под аккомпанемент пианино, за которым сидел пожилой человек, затянул балладу резким, немузыкальным тенором с псевдоирландским акцентом. Скерриджу все это было не по душе, и он еще больше насупился. Шум раздражал его. Он ненавидел музыку в кабаках, предпочитая пить в атмосфере мужского разговора и какой-нибудь тихой игры. Он поднял кружку и посмотрел поверх ее на Чарли, который, привалившись к Уилли, рассказывал ему какую-то смешную историю, приключившуюся утром на работе. Скерридж опустошил свою кружку и с грохотом отодвинул стул. Этот резкий звук заставил Чарли поднять на него глаза.