Шрифт:
* * *
— Хотите, я на вас женюсь?
Его огромные, молочно-голубые, абсолютно непроницаемые глаза смотрели на меня, не мигая.
— Зачем? — вздохнула я.
— Затем, что любая женщина мечтает выйти замуж. Даже при нынешней эмансипации…
— К вашему сведению, Ковальчук, мне вчера сделали два подобных предложения. А уж что было неделю назад — я молчу… Целая очередь ко мне стояла.
— Елизавета Аркадьевна, я вас понимаю — проблема выбора. Это самая тяжелая проблема для женщины, когда приходится выбирать. Метаться между ценой и качеством, так сказать…
— Вы
— Да, — кивнул Ковальчук. — Он все несерьезно говорил, а я серьезно! Ей-богу, вы мне очень нравитесь. Я еще на первом курсе на вас глаз положил, — понизив голос, доверительно сообщил он. — Когда у вас другая прическа была.
— Польщена, весьма польщена…
— Да и разница в годах у нас весьма небольшая, да? — Он с любопытством приподнял брови.
Вопрос о возрасте мне не понравился, и я решила прекратить глупый разговор.
— Все вам расскажи… Хватит! Это ужасно — почему девицы во время сессии надевают мини, когда экзамен принимает мужчина, а молодые люди предлагают преподавателю, если она женского пола, руку и сердце?
— А чего вы хотите? — заерзал Ковальчук. — Можно и без штампа в паспорте…
Я хотела разозлиться на него, но не смогла — в конце июня в городе стояла настоящая тропическая жара.
— Я на вас докладную ректору напишу, — сказала я. — Что-то я не уверена в том, что вам нравлюсь, — у вас только пять посещений за целый семестр. Могли бы и почаще на меня любоваться. Я, вообще-то, хотела бы, чтобы мой супруг знал предмет, который я преподаю, — литературу конца девятнадцатого и начала двадцатого века. А вы футуристов перепутали с символистами, про реалистов данного периода ни слова не сказали, у Блока только поэму «Двенадцать» читали, Ахматову с Цветаевой явно не различаете…
Ковальчук моргнул — кажется, в первый раз.
— Я из-за вас в городе сижу, вместо того чтобы отправиться в заслуженный отпуск. Ладно, приходите двадцать седьмого. Если и в следующий раз не сможете ничего ответить, будем разбираться осенью, — закончила я. — И без этих глупых предложений… Запомните — вы не в моем вкусе.
— Ясно… — Он сграбастал свою зачетку и уныло побрел к выходу.
Я тоже собралась домой, но в институтском скверике, где по аллеям метался тополиный пух, столкнулась с Аглаей. Аглае было тридцать пять лет, и она преподавала в нашем Филологическом институте грамматику. Мы с ней почти дружили.
— Лизонька! — вскрикнула она. — Тебя Викентий Петрович искал! Впрочем, он, наверное, уже ушел…
Викентием Петровичем звали ректора нашего института.
У Аглаи нос и глаза были красными из-за пуха, она то и дело поправляла очки.
— Ты уходишь? — спросила я.
— Да. Идем вместе до остановки. Господи, Лиза, какая ты счастливая — сейчас придешь к себе домой, ляжешь на диван… А я, как жучка, сначала по магазинам буду бегать, потом стоять у плиты. Если еще Леонид Иванович не в духе придет… Слава богу, что Зинка у бабушки до конца лета! Ей двенадцать, гормоны играют, никого не желает слушать…
— Господи, Аглая, как я тебе завидую, — перебила я ее решительно, — у тебя муж, ребенок, ты не одна, тебя любят… А мне двадцать девять — не так уж намного ты меня и старше, — и ни одной родной
Очки у Аглаи быстро сползли до кончика носа, и она задвинула пальцем их обратно, на переносицу. Она почувствовала угрызения совести.
— Ты что в отпуске будешь делать? — спросила я, чтобы окончательно растравить свои раны.
— Что? Поедем в Тверь, к родственникам Леонида Ивановича — у них там дивный сад.
Дивный сад… — вздохнула я. Мне в отпуске ничего не светило. Я точно знала, как я его проведу, — в городе, за компьютером, наедине со своей научной работой под названием «Образ ангела в символике русской литературы Серебряного века». Самым интересным моим времяпрепровождением будут походы в библиотеку для чтения монографий и подлинников… Впрочем, один плюс в этом есть — залы будут полупусты. Тишина, звон трамваев за окнами, тихий солнечный свет, вездесущие комочки июльского пуха, перекатывающиеся по вощеному паркету — от одного стеллажа с книгами до другого…
— Запомни, сад — не мой, — возразила Аглая, с любопытством глядя на меня — вероятно, по моему лицу читались мысли. — Никакой романтики не будет — ни поцелуев под яблоней, ни вечерних прогулок рука об руку, ни чтения Бориса Пастернака под луной… Леонид Иванович — страшный зануда, и, как ты знаешь, мы уже четырнадцать лет в браке. А вот у тебя мог бы быть собственный сад, если бы ты тогда…
— Ах, не вспоминай… — махнула я рукой.
— Нет, буду вспоминать! — сурово произнесла Аглая, поправляя непослушные очки. — Ты дурочка. Я, конечно, тоже дурочка, но ты еще более дурочка, чем я. Он был вполне обеспечен, он дарил тебе подарки, предлагал руку и сердце…
— Господи, кто только мне этого не предлагал…
— Нет, я о серьезных предложениях! Он любил тебя.
— Да, а потом заявил, что во мне нет огня.
— Ну, ты тоже ему много чего лестного наговорила… Я, конечно, не психоаналитик, но вы вполне могли бы помириться. Целых пять лет вы прожили вместе!
— Мне никто не нужен, — насупилась я.
Я и вижу, — сердито произнесла Аглая. — Во что ты превратилась? За один год ты сделала из себя такое страшилище, что ни один нормальный мужчина…
— Ты ничего не понимаешь! Это называется сменой имиджа. У тебя просто устарелый вкус, тебе нравятся барышни с конфетных коробок, кукольные личики… Ты сто лет ходишь с дурацким бантом и думаешь, что он выглядит мило и оригинально…
— Не трогай мой любимый бант! — вспыхнула Аглая.
В самом деле, я уже не могла представить ее без этого черного капронового банта, который огромным увядшим цветком вот уже много лет болтался у нее на затылке. Когда-то, когда Леонид Иванович был еще студентом строительного института, он сказал юной Аглаше, что ей очень идет бант и что в профиль она похожа на древнегреческую камею. Похоже, Аглая решила не снимать бант до самой смерти. Интересно, а спать она тоже ложится в нем?