Любимец
Шрифт:
Надо уходить к городу, к людям.
А надо ли? Где мне найти людей, которые думают, как я, которые тоже хотят выгнать спонсоров и тех, кто помогает им править нами? А может быть, я один такой на всей Земле? Может быть, все довольны?
Так ничего и не решив, я взял у Сени чугунок и попробовал на вкус воду — вода была хрустальная, холодная. Потом Сеня полил мне на руки, и я ополоснулся. У нас было четыре сухаря. Два мы съели за завтраком, а два оставили на вечер. Мы положили сухари на полку, потому
Потом мы с Сеней пошли наверх, к каменному дому с крестом, но не дошли до дома, как Сеня углядел, что речка, которую мы переходили ночью, сливается с другой — широкой. Он сказал, что сбегает, поглядит. Он обещал быть осторожным.
Я вошел в каменный дом.
В нем было холодно. Через провал в крыше намело сугроб снега, который так и не растаял. На стенах дома были нарисованы картины, изображающие людей, одетых в простыни. Я попытался понять смысл в картинах, которые рассказывали какую-то историю, но не смог. Там же было еще несколько картин, нарисованных на деревянных досках. На них тоже были изображены древние люди. На двух или трех — женщина в платке, державшая на руках маленького ребенка.
Я злился, потому что не мог понять, зачем людям нужен такой дом.
Внутри было очень тихо, шум весеннего леса доносился сюда как комариный звон. Я услышал, как треснул сучок под ногой человека. Человек шел медленно. Это был не Сеня. Я сделал шаг к стене и замер. Шаги были слишком слабыми и вялыми, чтобы принадлежать моим преследователям, но все же в незнакомом месте нужно быть осторожным. Я вытащил до половины нож.
Темная согбенная фигура с палкой появилась в дверном проеме. Сразу было ясно, что это старый человек.
Я не стал окликать его. Пускай делает что хочет. А то еще испугается.
Старик прошел в центр зала и остановился, словно в нерешительности.
Лица его мне было не видно, потому что его черная ветхая одежда заканчивалась наверху капюшоном, в котором оно пряталось. Лишь серая борода висела, не касаясь впалой груди.
Глядя на картину, изображавшую женщину с ребенком, он принялся невнятно и быстро бормотать. Я различал отдельные слова, но не мог понять общего смысла его монолога. Старик говорил и говорил… и тут снаружи раздался детский крик:
— Тим, где ты? Дядя Ланселот…
Я невольно пошевелился, и старик резко обернулся ко мне.
Я видел, что он испугался — он был такой слабый и старый.
— Не бойтесь, — сказал я. — Я не желаю вам зла. Мы здесь вдвоем с мальчиком.
— Храни вас господь, — сказал старик. — Я уже никого не боюсь.
Солнечные лучи пробивались сквозь высокие окна, и когда старик обернулся ко мне, я увидел, что у него изможденное, мятое, желтое лицо, на котором ярко видны черные глаза. Рука,
— Здравствуйте, — сказал я. — Меня зовут Тим. Или рыцарь Ланселот. Мы с мальчиком Арсением бежали из питомника и прячемся здесь. Мы не знали, что вы здесь живете.
— А я не здесь — я в лесу живу, — сказал старик. — В церкви жить опасно — место высокое, открытое, сюда эти заваливаются.
— Кто такие — эти?
— Милиционеры, — сказал старик. — На рыбалку прилетают на своих вертолетах.
— Люди? — спросил я. — Не спонсоры?
— А жабам здесь чего делать? — сказал старик. — Жабы наших лесов не любят.
— А мы с Сеней здесь ночевали, — сказал я.
Видно, услышав наш разговор, в дом вошел Сеня и вовсе не испугался незнакомого старика. Он подбежал ко мне:
— Смотри! — Двумя руками он прижимал к груди чугунок, полный небольшими рыбками. Некоторые еще шевелились.
— Это еще откуда? — Только тут я заметил, что мальчишка совершенно мокрый.
— Там большая река! — торжествующе объявил Арсений. — Я в нее нырнул — ты же знаешь, что я могу. Мне в воде даже лучше. Я их догнал, теперь у нас есть еда.
Он ждал похвалы. Он был горд собой.
— Молодец, — сказал я.
Мальчик поправил упавшую на лоб мокрую прядь волос. Старик со страхом смотрел на его перепончатую руку.
Он провел крест-накрест рукой перед своим лицом.
— Вы меня боитесь? — удивился малыш.
— Господь с тобой, — сказал старик. — Никого я не боюсь. Молитвой оберегу себя.
Но было ясно, что он боялся.
— Дай мне нож, — сказал Сеня.
— Зачем?
— Я почищу рыбу, сниму с нее чешую, выпотрошу. Мы же не дикие!
— Мы же не дикие, — улыбнулся я и отдал малышу нож.
Сеня помчался прочь из дома, который старик назвал церковью.
— А вы где живете? — спросил я.
— У меня землянка есть, в самой чаще. Меня не найдешь.
— Вас могут обидеть? — спросил я.
Старик даже не понял меня. Потом вдруг улыбнулся — а не улыбался он давно, и, по-моему, его морщинам стало больно.
— Меня и звери и птицы не опасаются, — сказал он. — Из рук моих едят. Я же здесь почти всю жизнь прожил.
— Как же так?
— Я в эти места пришел, чтобы приход принять, — сказал он, поведя рукой вокруг себя. — Батюшка помер, а люди здесь еще жили, и в лесу многие прятались. Потом кто умер, а кого вытравили, как крыс. И в деревне уже жить стало нельзя. Я в схимники ушел. Приду в храм, помолюсь и снова в лес.
— Храм, — повторил я, — помолюсь.
Старик наклонил голову.
— Молодой человек, а ты хоть знаешь, где стоишь?
— В храме, в церкви, — сказал я. — Вы же сказали.