Любавины
Шрифт:
– Что, Федор? – спросил Кузьма.
Федя медленно поднял большую взлохмаченную голову.
– Угробили Яшу, – тихо сказал он и снова склонился к валенку.
– Пойдем посмотрим то место? – попросил Кузьма.
На месте, где убили Яшу, была неглубокая ямка в снегу, несколько больших темно-красных ягодин крови – и все. Сколько ни искал Кузьма, ничего больше не обнаружил. Пошли обратно.
Когда подходили к деревне, Кузьма твердо решил:
–
– Я не пойду, – сказал Федор.
– Почему?
– Так. Не могу пока… Шибко горько.
– Тогда я пойду один. К Егору сперва.
– Егорка хворый лежит.
– Он на этой неделе тоже охотился.
– Сходи. А я… не сердись – не могу. Я, может, выпью пойду.
Егор опять впал в беспамятство. Около него сидела Марья. Кузьма в первую минуту пожалел, что пришел сразу сюда, но отступать было поздно.
– Здравствуйте! – громко сказал он.
Марья от неожиданности приоткрыла рот… Молча кивнула.
Кузьма снял шапку прошел к столу. На Егора не посмотрел.
Вытащил из кармана замусоленную тетрадку, аккуратно расправил ее.
– Когда твой муж пришел с охоты? – спросил он.
– Неделю, как… – Марья вопросительно и удивленно смотрела на Кузьму.
– Он принес чего-нибудь с собой?
– Чего?
– Дичь какую-нибудь?
– Нет.
– Ничего не принес?
– Нет.
– Где его полушубок?
– Вон висит.
Кузьма подошел к полушубку, похлопал по карманам. В одном что-то звякнуло. Кузьма вытащил четыре пустых гильзы.
– Так, – значительно сказал он. Осмотрел весь полушубок, снял со стенки ружье, заглянул в стволы. – Понятно.
Надел шапку и вышел, не посмотрев на Марью.
В тот же день он собрался и уехал в район.
Не было его три дня.
Возвратился обновленным: похудевший, собранный, резкий.
Забежал на минуту домой. Клавди не было в избе. Дверь в горницу закрыта. По глазам домашних понял: что-то случилось.
– Что такое? – не поздоровавшись, с порога спросил он.
– Ничего, – усмехнулся Николай. – С прибавлением нас…
– Родила?
– Ага. Девку. Хорошая девка получилась.
Кузьма прошел в горницу – там никого не было.
– А где она?
– У наших. Вечером съездим за ними.
Кузьма пошел в сельсовет.
Приехал он не один – в сельсовете сидел тот самый работник милиции, которого привозил Платоныч.
– Жена родила, – сообщил ему Кузьма.
– Дело, – похвалил мужчина.
– Девку… елки зеленые! – Кузьма сел к
– Где председатель-то? – спросил мужчина.
– Сейчас придет. Сына хотел…
– Ничего. Девки тоже нужны.
Пришел Елизар, вопросительно уставился на приезжего.
– Здравствуйте, товарищ.
– Здравствуйте. В каком состоянии Егор Любавин?
– Ходит. Давеча видел – по ограде ходил.
– Надо вызвать его.
– Для чего?
– Для дела. Не надо ничего говорить. Вызывают – и все, – работник милиции говорил молодым звучным голосом, короткими фразами, уверенно. Был он в том же костюме, в каком приезжал прошлый раз.
Елизар ушел.
– Сына, говоришь, хотел?
– Сына, – упавшим голосом сказал Кузьма; он сразу как-то устал. Он, конечно, обрадовался, но он так свыкся с мыслью, что у него будет сын Василий, так много думал об этом, что теперь несколько растерялся.
– Ну-у… уж ты совсем что-то скис, брат! На, кури.
Кузьма закурил. Попытался представить свою дочь… Усмехнулся.
– Ничего. Я так просто, думаю.
…Егор сильно похудел за эти несколько дней. Держался, однако, прямо. Смотрел спокойно, угрюмо.
Кузьма так и не привык к любавинскому взгляду; всякий раз, когда кто-либо из них смотрел на него, его охватывало острое желание сказать что-нибудь резкое, вызывающее.
– Садись, – сказал приезжий.
Егор сел.
Елизар, сообразив что-то, вышел.
Кузьма и приезжий внимательно смотрели на Егора.
– Ты убил Горячего? – неожиданно, в упор, спросил приезжий.
Не столько спросил, сколько сказал утвердительно.
Голова Егора дернулась, точно его кто позвал сзади.
«Он», – подумал Кузьма.
– Нет.
– Это чьи гильзы? – приезжий расставил на столе рядком четыре штуки.
Егор посмотрел на патроны, потом на следователя и на Кузьму, на душе у него стало немного веселее: он думал, что им известно больше.
– Не знаю. Может, мои, – у меня такой же калибр.
– Ты охотничал в среду? Перед тем, как захворать?
– Охотничал.
– Видел Горячего?
– Нет. Я не дошел до избушки… плохо стало, я вернулся.
– В кого же ты стрелял?
– В зайцев.
– Не попал, что ли?
– В одного попал, но испортил шкурку, не взял. А зачем это все?
– Ты четыре раза стрелял?
– Четыре.
– Так… – следователь уставился на Егора угнетающе долгим, насмешливым взглядом.