Любавины
Шрифт:
– Что?…
Андрей погасил набензиненную тряпку, затоптал сапогами.
– Пойдем в дом.
Вошли в дом, включили свет.
– Тебя милиция ищет, – сказал Андрей, сурово глядя на Пашку. – Что ты делаешь? Когда ты бросишь свои дурацкие замашки?
Пашка ходил по комнате, покусывал губу, не глядел на братьев.
– Когда были?
– Недавно. Велели утром прийти.
– Что уж я, совсем дурак? Сам пойду…
– А я считаю, надо сходить.
– Зачем? – спросил Иван.
–
– Ничего, он завтра уедет на неделю, а там… забудут. А сейчас, под горячую руку, посадят.
– Докатился!… – Андрей сел на припечье, вздохнул. – С какого горя ты опять напился-то? Хоть бы людей постыдился – сев идет.
Пашка сморщился, потер ладонями виски.
– Тебе мое горе не понять.
– Фу ты!… Сложный какой.
Помолчали.
– Здорово они там? – спросил Андрей Ивана, кивнув в сторону Пашки.
– Да нет… Но суток на десять намахали.
Андрей покачал головой.
– Тц… Дурак, больше я тебе ничего не скажу, – встал и вышел, крепко хлопнув дверью.
– Андрюха в начальство попер, – сказал Пашка.
– Он тебе верно говорит: бросать это надо. Никому ты ничего кулаками не докажешь. Дурость это… Если не умеешь пить, лучше не пей. Без этого тоже можно прожить.
Пашка стал снимать парадный костюм.
– Пойдем посмотрим машину… Я прямо в ночь уеду.
Часов до двух возились с машиной. Наладили. Пашка зашел в дом, взял на дорогу папирос… Хотел было забрать с собой выходной костюм, но махнул рукой.
– Временно прекратим, – сказал он.
– Чего?
– Так… Пока.
– Счастливо. Куда сейчас?
– В город за горючим. Придет милиция, скажи… А вообще-то ничего не надо говорить. Я постараюсь подольше не приезжать.
Иван закрыл за Пашкой ворота, пошел в дом.
«Бабенку, что ли, завести какую-нибудь», – подумал он, представив себе все одинокие долгие вечера в большом пустом доме.
Родионов пришел, как обещал, поздно вечером.
Юрия Александровича не было дома.
Майя сидела все на том же месте – за столом, у окна.
– А где… нету еще? – спросил Кузьма Николаевич.
– Нету еще.
Родионов повесил на гвоздик фуражку, присел к столу, облокотился.
– Подождем.
– Мне ужасно стыдно перед вами, Кузьма Николаич, – призналась Майя. – Я не знаю, зачем я давеча в райком побежала… Я уже все теперь сама решила: мы разойдемся.
Родионов понимающе кивнул головой, достал папиросы, положил перед собой.
– Ничего, мне тоже охота с ним поговорить. Курить можно?
– Пожалуйста.
Родионов закурил.
– Привыкаешь у нас?
– Привыкаю. Трудно, конечно.
Родионов опять понимающе кивнул головой, посмотрел на Майю… Невольно опустил глаза на ее живот, потом опять глянул
– Ты сама из каких людей?
– Папа у меня научный работник, мама – домашняя хозяйка.
– Трудно, конечно, – согласился Родионов.
– Я не о таких трудностях говорю… Вы подумали, наверно, что вот, мол, одна, без папы с мамой осталась, поэтому трудно.
– И поэтому тоже трудно. А интересно?
– Здесь?
– Да.
– Мне нравится. Здесь как-то… обнаженнее все, здесь работаешь и как-то чувствуешь, нужна твоя работа или не нужна. Я имею в виду нашу, умственную работу. В городе все запутаннее. Мой папа доцент, всю жизнь пишет какие-то брошюры о воспитании, как будто важно все, нужно, а я сейчас понимаю, что не нужно. Никто его брошюры не читает. Это ведь очень обидно. И особенно обидно, когда видишь, сколько еще вокруг работы!… Ну что эти его брошюры?! Все ведь проще и все ужасно труднее.
Родионов с интересом слушал молодую женщину.
– Папу очень уважают все, потому что он хороший, добрый человек, он привык, что его уважают, он очень много работает… А я сейчас лежу иногда ночью и думаю: неужели он не понимает, что не так надо?
– Хорошие брошюры тоже нужны, – заступился Родионов за незнакомого доцента.
– Да я понимаю!… Но это, если бы человек ни на что другое не был способен! Он же очень умный, папа, но вот он уверен, что делает большое дело, и от этого спокойный такой. Сумбурно так выражаюсь… Не знаю, я боюсь, что он возьмет да под старость лет поймет, что всю жизнь обманывал себя, вот тогда… трагедия будет.
– Ну, а что бы ты посоветовала ему делать?
– Да теперь уж ничего… Чего делать? Пусть пишет брошюры. Не переделается же человек в пятьдесят лет.
– А ты попробуй все-таки напиши ему вот об этом. Интересно, что он ответит.
– Ну-у… нет, не стоит. Он обидится. Он меня недалекой считает. А ведь он мог бы, знаете, каким редактором у нас быть!… Он же писать может.
– Он партийный?
– Да.
– Напиши ему, – серьезно стал настаивать Родионов. – Ты не думай, что пятьдесят лет – это все. Это в двадцать пять так кажется, а в пятьдесят кажется, что еще ничего не начиналось. Ты вот напиши ему.
– Он скажет… Не знаю, – Майю тоже заинтересовал тот вопрос: поймет ли отец или не поймет. – Не знаю…
Уличная дверь хлопнула.
– Идет. Сейчас подумает… А ну его к черту, буду я еще думать, что он подумает.
Вошла женщина, соседка Майи.
– Маечка… Здравствуйте. Маечка, я пришла попросить: не поможешь нам в одном деле? Написать надо бумагу одну… Получше бы надо, а мы не умеем.
Майя встала, накинула на плечи шаль.
– Извините, Кузьма Николаич. Я наверно, скоро.