Чтение онлайн

Если бы поблизости находился наблюдатель, он бы вновь припомнил Репина. Ибо наклоненная в движении фигура и волочащиеся позади сани привычно навеяли бы мысль о волжских горемыках-бурлаках.

Вообще-то он имел четкие рекомендации не смотреть на Аномалию. Нет, дело было не в секретности, он сам состоял в штате объектом, точнее субъектом, засекреченным донельзя. Просто мало ли что могла сделать с глазами штуковина, сумевшая прикончить два лунохода? В практичном мозге Юрия Алексеевича не мелькнула аналогия, хотя у более поэтических натур она бы родилась сама собой, о сравнении себя с Персеем, рубящим и пакующим в мешок смертельно опасную голову Медузы. Ее следовало доставить в жадные

руки царя Полидекта, черты которого в этом ракурсе приобретал академик Келдыш и остальное руководство Академии наук.

Однако не смотреть на вожделенную цель не получалось. Как можно работать на ощупь в толстенных, многослойных рукавицах, к тому же с предметом, который ни один землянин никогда не держал в руках? В его шлеме имелось дополнительное темное забрало – спешно изобретенная перед полетом доработка. Он попробовал действовать, глядя через него, – лишняя суета. Вокруг находился не мир теней-полутеней снаряженной атмосферой планеты. Слепящий свет и черная мгла стыковались здесь на каждом сгибе поверхности. Правда, сама Аномалия давала странный, равномерный отблеск на близко расположенных предметах. И, понятное дело, на плече исследователя крепился фонарь. Но ведь все равно эти дополнительные источники фотонов только нарезали новые комбинации света и тьмы. Странный это был мир, но тем не менее он был реален и в нем следовало продолжать делать спланированную в далекой воздушной среде операцию.

На первый взгляд, одна из трудностей проистекала от умершей, но стойко продолжающей выполнять задачу земной техники. Стальной, а может, и титановый (Гагарин не знал точно) манипулятор по-прежнему сжимал вожделенное советской наукой таинство. Космонавта не снабдили ножовкой – она бы все равно не помогла; не привез он с собой и сварочного аппарата, ни электро-, ни газового, никакого; и даже грамма пластиковой взрывчатки у него тоже не имелось, хотя возможность ее использования в ЦУПе прикидывали. Зато Гагарин обладал четкими инструкциями, каким образом запросто заставить схлопнувшийся манипулятор разжаться. Это делалось с помощью прицельного сдвига одного маленького передаточного колесика. Кстати, первоначальный, позже переделанный план предусматривал перекусывания плоскогубцами проводов. Даже теоретически вызывало некоторую сложность опознавание нужных по цвету в условиях преимущественно черно-белого мира Луны. Однако полученные навыки и рекомендации не пригодились.

С близкого расстояния манипуляторные фаланги производили впечатление хрустальных. Аномалия светила сквозь них напрямую, хотя – вполне допустимо – это являлось проявлением какого-то нового явления, какой-нибудь вакуумной рефракции. Разбираться в тонкостях Юрий Алексеевич был не обязан. Этим надо заниматься в тиши кабинетов и не летчику-космонавту, а людям с более специфическим и серьезным образованием. Как только он, не без некоторого трепета, прикоснулся к одному из железных пальцев, он даже сквозь слоеную толщу перчатки почувствовал его хрупкость. Это могло оказаться самообманом, однако чудесное превращение титана в труху или пластилин – понять не получалось – не успело его как следует удивить: остальная часть железной руки, бестрепетно продержавшей чужеродную штуковину порядочное количество суток, внезапно надломилась и клочьями ссыпалась вниз. Точнее, не ссыпалась, а странно, с зависанием, спланировала. Но, наверное, Аномалия здесь ни при чем – это поле тяготения Луны – ускорение свободного падения здесь гораздо ниже привычного.

Как хорошо, что он заранее подставил снизу распахнутую, готовую к сюрпризам коробку-контейнер (сани стояли рядом, они не влезали под подвешенный груз по высоте). Оставалось совсем простое: захлопнуть его свинцовое нутро и защелкнуть на все запоры. Гагарин сделал это так быстро, как будто действительно опасался, что Аномалия сейчас выпрыгнет и закатится куда-нибудь подальше, допустим, в разрытую в метре дыру – ту самую, из которой ее извлек трудяга «Луноход-2».

Герой Персей справился с задачей: складировал голову Медузы. Теперь дело осталось за малым – доставить ее к царю.

Да, этот полет явно отличался от того, десятилетней

давности, который сделал его кумиром общественности подвешенной ныне над головой планеты. Кем он тогда был? Куклой-манекеном, впаянной в кресло, способной только бормотать что-то относительно связное и иногда слабо шевелиться, имитируя активную жизненную позицию. Все, все за него тогда решала отъюстированная автоматика и головастые специалисты ЦУПа, съевшие – точнее, запустившие за атмосферу – не одну Белку и Стрелку. Понятное дело, роль тогдашнего манекена была почетной до беспредельности: он с ходу, менее чем за час, переплюнул давнишний подвиг Магеллана, совершив самую скоростную в мире кругосветку. Правда, в его честь не назвали удаленные на сто шестьдесят тысяч световых лет неправильные галактики, но ведь все равно не забыли. Есть, есть с оборотной стороны Луны один метеоритный кратер, носящий с некоторых пор его имя. Возможно, космонавт-исследователь Волков, огибающий сейчас ту невидимую с Земли полусферу, уже нашел его в иллюминаторе.

Так вот, теперешний полет явно разнился с тем легендарным. О чем-то можно даже пожалеть. Допустим, о той, чуть позабытой, пристегнутой к креслу-катапульте дистрофии. Тогда все решения принимались за него, сейчас он был бы рад разделить хоть с кем-то валящуюся на голову ответственность за новые и новые сюрпризы.

Он запаковал Аномалию. Теперь она покоилась в надежном свинцовом коконе. Он очень надеялся, что с контейнером не произойдет того же, что с луноходным манипулятором. Кстати, похоже, в закупоренную полость угодили и какие-то из размягчившихся титановых фаланг. Возможно, хоть пара сотен молекул от них доберется до Земли, и это даст полезные дополнения к свойствам схваченной в ловушку тайны.

Гагарин еще раз осмотрел окрестности. Ничего ни на йоту в них не изменилось. Мертвый, статичный мир, здесь совершенно нечего делать русскому человеку. Он похлопал замерший в ожидании ласки луноход – точнее, попытался сделать это в замедленной жизни шестикратно убавленного тяготения. Ничего не получилось: соприкосновения-то были, но не было звона металла. Скучен, глотает свои эмоции без всплесков, нерадостный безвоздушный мир. Тем не менее Гагарин снова стукнул по накаленному солнцем железному боку механизма. Ему стало жалко оставляемые без присмотра и обслуживания машины. Это было сложное чувство, издавна присущее именно русскому человеку: бесчисленные поколения крестьян загонялись холодными зимами в натопленное тепло избы. Долгие месяцы вынужденного ожидания в обслуживании нехитрого инвентаря воспитали в поколениях неторопливую старательность и уважение к технике. Так что это был почти инстинкт. Только русские могут понять соотечественников, не оставляющих тонущий крейсер до самого-самого конца.

Так что Гагарин не только погладил бок выполнившего свою миссию многоколесного механизма, а еще и протер перчаткой одну из его камер обзора. Затем он приложил руку к шлему, отдавая обоим, навсегда остающимся в чужих краях луноходам воинскую честь. Откуда ему было знать, что достаточно скоро, по историческим меркам, эти славные машины будут продаваться с молотка на аукционах за совершенно смехотворную цену и какой-нибудь американский миллионер станет показывать очередной любовнице на небо и хвастаться, что даже там, в далеком Море Ясности, в кратере Лемонье у него имеется собственность и вот когда-нибудь, когда туда снова доберется американская мощь, ему наложенным платежом смогут доставить эту самую собственность прямо сюда, на постриженную и готовую к приему лужайку. На свое счастье, Гагарин об этом ведать не ведал и узнать такое ему было совершенно не суждено.

Он закончил обзор окрестностей, сделал несколько снимков приданным снаряжению аппаратом и наклонился над коробкой-контейнером. Поднять ее сразу не удалось.

– И ни за какие коврижки! – чеканили пассажиры далекого от начальства «Аполлона». Иногда они сообщали это прямым текстом, а иногда азбукой Морзе. Однако смысл не менялся.

– Это не входило в контракт, – говорили подкованные тяжелым капиталистическим детством герои. – Ни прямым, ни косвенным образом.