Шрифт:
Лука Лукич собирался на рыбалку. Узнав об этом, Коськина мать, неслышно ступая войлочными шлепанцами, вышла на кухню и, передохнув, сказала соседу:
— Может, и моего прихватишь?.. С лета покоя не дает…
Лука Лукич завернул кран и стал неторопливо вытирать мохнатым полотенцем красное от студеной зимней воды лицо и крепкую багровую шею с пятнышками несмытой пены. Брови его насупились, лоб посуровел — не хотелось брать на себя лишнюю обузу. Но прямо отказывать этой тихой, застенчивой женщине было неловко: как-никак, она частенько покупала у него рыбу, и ему не нужно было бежать с корзиной на базар и часами простаивать у скользкого прилавка. Жил
Поэтому-то, когда соседка напомнила ему о Коськиной просьбе, Лука Лукич покрутил в руках полотенце и, стараясь говорить как можно мягче и доброжелательней, ответил:
— Муторное это дело, Даша… Да и сапоги нужны…
— Уж обзапасся… У Егоровой дочки боты взял… Они ему в самый раз…
Лука Лукич промолчал. Закинув за спину полотенце, он двинулся к своей комнате, полутемной конуре, всегда неубранной, с грязным полом и рваными обоями, со стойким запахом махры и кислых щей. Только возле двери он коротко кинул, не оборачиваясь:
— Ладно.
И вот через два дня, в первом часу ночи, они ехали в электропоезде к Солнечногорску: Лука Лукич — огромный, дюжий, в полном рыбачьем снаряжении, с рюкзаком и пешней, в толстом брезентовом плаще, натянутом поверх телогрейки, в облезлой каракулевой шапке, и Коська — крохотный мальчонка с пугливыми, застенчивыми, как у матери, глазами, в коротком ватном пальтеце из чертовой кожи. В руках он держал авоську с бутербродами, завернутыми в старую газету, и парой запасных носков.
Всю дорогу до Ленинградского вокзала Лука Лукич молчал. Когда они вошли в вагон, он резкими движениями освободил плечи от лямок рюкзака, задвинул его в угол желтого диванчика, властно, как солдат винтовку, поставил у окна пешню с деревянной ручкой. Потом опустил голову на рюкзак и, подобрав полы плаща, хозяйственно вытянулся во весь свой рост. Ноги его, как шлагбаум на переезде, перекрывали проход и доставали до противоположного диванчика.
Присмотри за вещами, — сказал он и закрыл глаза.
— А тут и брать некому, — быстро ответил Коська и подобрал ноги, поудобней усаживаясь против него.
— И моргнуть не успеешь, как свистнут, — буркнул Лука Лукич, не открывая глаз. — Проживешь с мое — узнаешь…
Но рассказать более подробно, что узнает Коська, когда вырастет, он не успел, так как нижняя губа его чуть-чуть отвалилась и он негромко, но внушительно захрапел. Спал он крепко, домовито, словно под ним были не жесткие доски, а пуховая перина.
Коська попробовал вообразить, как к рюкзаку и пешне бесшумно крадется вор, но вообразить это было трудно: в вагоне ехали одни рыбаки, да и их-то не было видно — все они спали на диванчиках, и только торчащие в проходе ноги в резиновых сапогах говорили, что вагон не пуст. Иногда поезд вздрагивал на стыках и стрелках, и тогда грузная фигура Луки Лукича немного сдвигалась, он переставал всхрапывать и начинал потихоньку отдуваться, словно плыл по воде и утомился.
Много раз в мечтах уже ездил Коська в этом поезде, а вот наяву ехал впервые. Летом он и сам ловил рыбу в пионерском лагере, но ему попадались одни уклейки, да и размером чуть побольше мизинца. Ловля была не очень интересная: он насаживал муху, забрасывал леску на течение, поплавок дергался в сторону, и не успевал Коська испытать настоящего волнения, как выкидывал на берег
У Луки Лукича было много снастей, и он возвращался то со складными бамбуковыми удочками, то с сетью в мешке, то с рогульками жерлиц, то с особыми приспособлениями для ловли щуки и судака — с «кружками». И всякий раз после его возвращения мать чистила на кухне рыбу: одной рукой прижимала хвост к столу, второй — скребла. Ого, какая это была рыба! Сто Коськиных плотичек надо сложить вместе, чтоб получилась одна Лукичова рыбина.
Коська подолгу стоял на кухне, и большие, как гривенники, чешуйки, разлетавшиеся из-под ножа, иногда прилипали к его лицу. Внизу мяукала кошка и мордочкой терлась о ногу матери. А вечером они празднично хлебали уху или хрустели жареными ломтями рыбы.
Лука Лукич работал на какой-то небольшой текстильной фабричонке истопником — сутки работал, двое отдыхал, — но не это было главным в нем для Коськи. Лука Лукич был рыбаком, удивительным, необычайно удачливым, можно сказать — знаменитым рыбаком. Горьковатый запах его задубевшего плаща, висевшего в общей передней, заманчиво щекотал Коськины ноздри, а один только вид пешни и сверкающих рыбок — блесен с тройными крючками заставлял его частенько забывать лыжи и игру в снежки…
И вот сейчас он сидел в вагоне и смотрел на запрокинутое лицо Луки Лукича, широкое, крепкое, загоревшее, но уже иссеченное глубокими морщинами, смотрел на печальные темные веки и такие же темные полукружья под глазами и думал: кажется, ничем особенным он и не отличается от других пожилых людей, а вот, если лучше приглядеться, в нем есть что-то от тех твердых и прямых, не совсем понятных Коське людей, людей, о которых пишут книги. Эти люди обмороженными руками держат бичи и погоняют измученных и отощавших собак, чтоб достигнуть полюса. Эти люди месяцами плавают в полярных морях на льдине, чтоб исследовать ветры, течения и глубины… Да, это — люди, это совсем особые, настоящие, непреклонные люди! И пусть Лука Лукич не делает ничего очень уж знаменитого и не уезжает так далеко, но и он такой же суровый, крепкий, неразговорчивый и обветренный, как и они, и в его твердом лице и во всей мощной, неуклюжей фигуре что-то есть от бывалого полярника…
На платформу вышло человек триста — целая рыболовная армия, и Коська тоже принадлежал к ней. Кое у кого из рюкзаков, как стволы минометов, торчали трубчатые ножки складных стульчиков. На плечах, как противотанковые ружья, лежали пешни. Они тускло поблескивали в сонных лучах станционных фонарей. Деревянная платформа громко скрипела под тяжестью этой ночной армии. Дыхание сотен людей паром клубилось над головами и застилало здание небольшого вокзальчика.
Был третий час ночи. Одни рыбаки потянулись к Истринскому водохранилищу, другие — а вместе с ними и Лука Лукич с Коськой — зашли в вокзальчик, чтоб обогреться и дождаться рассвета.
— А… Лукич, здорово! — К ним вдруг подошел мужчина в черном полушубке. — Что я вижу! Ведь ты, кажется, поклялся не ездить на Сенеж — бибика тут, а не рыба!
— Бибика и есть, — хмуро сказал Лука Лукич.
— Что ж тебя сюда затащило?
— А где нынче клев хороший? Топтать напрасно снег — не в моей натуре. Здесь хоть и бибика, да зато наверняка.
Мужчина в полушубке помолчал, разглядывая крупные металлические пуговицы на брезентовом плаще Луки Лукича. Потом взгляд его упал на Коську: