Чтение онлайн

Существовала также Всесоюзная «двойка», которая занималась только очень серьезными «шпионскими делами». «Двойка» состояла из наркома внутренних дел Ежова и прокурора СССР Вышинского. На рассмотрение «двойки» дела отправлялись только в экстренных случаях. Со всем остальными «тройки» справлялись самостоятельно.

— Сверху в Одесскую область спущен специальный план, — завершил свой рассказ Асмолов, который Зина выслушала в страшном молчании, — к концу 1937 года Одесская область обязана задержать четыре с половиной тысячи врагов народа, из них приговор по первой

категории — это расстрел — должны получить не меньше двух тысяч человек. В отделах НКВД разворачивается настоящее соцсоревнование. Вчера наркому Ежову было отправлено специальное письмо с просьбой увеличить план по арестам на полторы тысячи человек. Это 5500… Эти полторы тысячи тоже будут подлежать первой категории.

Ехали долго. Автозак был набит до отказа. Людей утрамбовали так, что они могли только стоять. Это было мучительно больно — стоять, когда со всех сторон сдавливали твое и без того истерзанное тело, на котором уже не оставалось ни нервов, ни кожи. Сдавливали не потому, что хотели причинить боль, а потому, что слишком многих должны были отвезти в это страшное место. Он прекрасно знал, что их везут убивать.

Когда завелся мотор, когда рев мощного двигателя чудовищным металлическим рывком врезался в барабанные перепонки, именно тогда он почувствовал, впервые испытал нечто вроде облегчения. Он все ждал, что вслед за этим ревом в автозак запустят газ, и придет смерть. Но смерть не пришла. Вместо смерти, когда автомобиль затрясло по ухабам, снова пришло уже полузабытое ощущение боли, потому что тела других заключенных врезались в него со всех сторон. Отовсюду неслись стоны, всхлипы — все были истерзаны не меньше него.

У стоящего напротив него мальчишки — нет, не стоящего, а прижатого к нему вплотную, не было глаз. Ему было не больше семнадцати, но от горя и боли он стал взрослым, зрелым мужчиной, уже успевшим почувствовать дыхание смерти.

Он не знал, что с ним делали, с этим ребенком, и какую вину он совершил в свои 17 лет, но вместо глаз на его лице чернели багровые впадины с обнаженными белесоватыми венами, запекшиеся, чудовищные глазницы ада, сквозь которые на них всех смотрела их собственная судьба.

И когда старый автомобиль трясся и заворачивал вдоль каких-то ухабов, он вдруг понял, что их везут не для того, чтобы задавить газом по дороге, а для того, чтобы расстрелять.

Паники не было. После долгих дней и недель страданий любая перемена в жизни заключенных внушала некое подобие оптимизма. Любая перемена, пусть даже путешествие в вонючем и тесном автозаке к цели, о которой никто не знал. А потому все молчали, вели себя довольно спокойно, экономили каждую крупицу оставшихся сил на один лишний вздох, на то, чтобы хотя бы доехать до конца. Кто знает, о чем думали эти люди, в которых больше не было ничего человеческого.

Это было самым страшным, что происходило в заключении: пытки убивали способность быть людьми, не оставляя ничего, кроме примитивных жизненных

инстинктов, которые теперь, в силу своей недоступности, начинали казаться желанными целями. Такие обыкновенные вещи, которых не замечает человек, живущий в обыкновенном мире, — сон, еда, вода, возможность сходить в туалет, душ, становились для них самым драгоценным и важным, потому, что их отнимали, они были недостижимы. Так превращали людей в животных. Кроме этого, людям причиняли боль.

Вечная боль, всегда и везде. Не оставалось сил ни на что, кроме обрывистого, короткого вздоха. Поэтому и было спокойствие — мертвящее спокойствие полутрупов, перевозимых в автозаке, как стадо животных. Поэтому и молчали, не догадываясь о конечной цели этого пути — из одной тюрьмы в другую. Он знал.

Он ясно видел и понимал конечную цель. Перед ним все время вставало лицо человека, которого больше не было в его жизни, — лицо чекиста, единственного друга из этих страшных застенков. Чекист был мертв, труп его убрали из камеры, а упоминания о нем — из окружающей жизни. Но он прекрасно помнил его последние слова: лагерь на шестом километре Овидиопольской дороги, место, куда везут убивать.

Их везли убивать. Это означало, что никто из них не проживет больше двух суток. Все они были приговорены к расстрелу, и приговор был подписан. А через время — будет приведет в исполнение. Ему хотелось кричать об этом, но его терзала страшная мысль. После того, что прошли эти люди, после того, что с ними сделали и продолжали делать каждый день в застенках пыточной тюрьмы, смерть станет подарком, немыслимым облегчением. А раз так, не надо отбирать их покой. Пусть так, спокойно войдут в небо, где навсегда избавятся от страха, унижения и боли, больше никогда не думая о том, что страшней.

Сам он не боялся смерти. В последнее время с ним стали происходить какие-то странные перемены. У него появилась обостренная чувствительность — он мог почуять любой запах на расстоянии даже нескольких километров, и в первое время это его ужасало.

Потом он вдруг понял, что каждый человек имеет свой собственный, неповторимый запах, который нельзя спутать ни с чем. Более того: запах имеют и различные эмоции, которые человек испытывает. Отвратительней всего пахнет страх.

Ему постоянно казалось, что его преследует жуткий, острый запах гниющей рыбы, запах, в котором разложение смешивалось с горечью и какой-то особенной пряной остротой. Он все не мог понять, что это такое, пока в один прекрасный момент не понял, что именно так пахнет страх.

В камере, а теперь в автозаке просто отвратительно пахло такой вот «гнилой рыбой», и он прекрасно понимал, что это запах страха. Он вызывал в нем непонятную ярость, буквально доводил до бешенства. Хотелось вцепиться в горло человеку, провонявшему до предела, поцарапать, порвать, покусать, заставить прекратить пахнуть так, испускать эти отвратительные флюиды, которые позорят весь человеческий род… Но самое ужасное заключалось в том, что пахнувший страхом человек не мог это контролировать. Он и понятия не имел, что так пахнет!