Шрифт:
Александр.СЕКАЦКИЙ
ЛОВУШКИ ДЛЯ ВРЕМЕНИ
Текст Гигерича написан в стиле предельной метафизики. Имеется в виду устремленность к отслеживанию основ - насколько хватает разрешающей способности разума. И здесь, на пределе, в качестве основы основ обнаруживается время, неуловимая субстанция, традиционно считавшаяся чистым фоном происходящего.
Даже Гегель не решился заподозрить время во взаимодействии с сущим. Это сделали, практически одновременно, Эйнштейн и Бергсон, и фундаментальный переворот в мировосприятии, произведенный теорией относительности, можно вкратце резюмировать изменением формулы "всё во времени". Она стала звучать теперь так: "всё из времени".
История, например, это не условная траектория во времени, а некая особая трансфигурация самого времени, результат его лепки и ваяния. Пророки Ветхого
Здесь, в безопасности логической размерности, можно уже высокомерно провозглашать "несущественность" координаты времени - до тех пор, конечно, пока не прорвет плотину. Согласно Гигеричу, вклад в устои бытия, сделанный Исаией, далеко превосходит не только вклад "отдельного Ньютона", но и вклад науки вообще и следует сразу за вкладом Яхве. Это кажется на первый взгляд невероятным - ведь Исаия был где-то там и тогда, где пустынники питались акридами, а левиты хранили скинию Завета, где-то на другом конце Вселенной, в точке, удаленной от нас еще больше, чем расстояние между демонами и мюмезонами (используя метафору Вартофского). А мы здесь и сейчас, за пределами даже тех "грядущих и грядущих времен", которые грезились пророкам. Но вдумываясь (или всматриваясь, или вслушиваясь) в интуицию времени, приходится сделать неожиданный вывод: нас определяет не это "близкое", окружающее и проницающее нас, а то далекое, которое и вытеснило его сюда. Если мы формируемы на гигантском прессе, то "здесь" - дорисовка, контур, а толчок - там.
Разработка интуиции времени только в нашем столетии стала философской задачей. Имя исходной операции дал Жак Деррида, это его знаменитое "Differance", слово, имеющее двоякое значение - "отсрочка" и "различение", дифференциация. Деррида и предположил, что источник разнообразия сущего (differences) - это эксперименты со временем, и в первую очередь "откладывание на потом". Операция кажется в высшей степени простой, но без умения ее совершать вписаться в современную цивилизацию невозможно.
Если подытожить все суждения европейских мореплавателей конкистадоров, миссионеров о "дикарях" (XVI-XVIII вв.) о их "ленивости", беззаботности, "поразительной беспечности" и т.п. и суммировать в одну "отличительную (difference) особенность", окажется, что они не владели отсрочкой и в силу этого жили в другом времени, точнее говоря, жили во временах, а не во Времени.
Гигерич отслеживает интуицию времени, отталкиваясь от Дерриды, и в тексте, конечно, чувствуется то, что Хэролд Блум назвал "anxiety of influence" (обеспокоенность влиянием), но это лишь несущая конструкция, растворяющаяся в результате. А результат гласит: линейное абстрактное время, то, которое измеряется стрелками часов - не изначально - оно есть искусственный продукт. Можно даже назвать его главным фабрикатом, из которого сфабриковано то самое "ближайшее" горизонт повседневности, куда устремлена жизнь человека ХХ столетия. Некоторые вещи, полученные из перекройки времени, были бы совершенно непонятны не только "иному возможному разуму", но и вообще любому человеку, не владеющему исходной операцией. Это, например, график, расписание, или в высшей степени загадочная формула "время - деньги", некое сверх-новое заклинание, узурпировавшее вещую силу из прежних заклинаний и отменившее их.
Попробуем теперь по-иному взглянуть на экзистенциальную ситуацию человека. Рассматривая данность происходящего, философия давно уже выражает досаду: ну почему мы никогда не в состоянии оценить то, что случается с нами здесь и сейчас? Мы говорим себе: скорее, некогда. Или говорим: о, это пригодится потом. Результат известен: всегда потом, никогда сейчас. Турист на развалинах Парфенона думает: я запомню, чтобы рассказать об этом. Художник гуляет по лесу, как по пейзажу вот перспектива, которую он изменить не в силах, ведь она его сотворила, а не он ее. Приходится
Теперь мы наконец понимаем, что все это другая сторона медали: издержки колоссального внутреннего напряжения, создаваемого отсрочкой. Я живу, как будто собираюсь жить вечно - таковы уж условия бытия в этом времени. Эсхатология это не сугубая теоретическая конструкция, а простая ежедневная данность. Озабоченность будущим, маниакальная проецированность в воображаемую точку за горизонтом, опустошает мгновение. Но из опустошенных мгновений складываются часы, дни, годы, столетия, складывается "великая пустота", буддийская шуньята. Так восполняется дефицит творения.
Мы хватаемся за голову, сообразив на секунду, чего лишаем себя (кажется, всего). Но кто бы стал двадцать лет учиться, писать книги, собирать марки, оставлять наследство, если бы неповседневная навязчивая эсхатология? Если бы не эта (роковая? спасительная?) иллюзия, что настоящее будет потом. А главное, мы именно тем и похожи друг на друга, тем что собираемся жить вечно, как раз в этом направлении нас единообразно сплющило давление времени, придав самую общую топологию "эону отложенного будущего". А правила ваяния времени тоже несколько отличаются от логических преобразований. Если задержать время, остановив его "забег" и отменив самоустремленность в будущее, то настоящего не станет больше, ибо и его тут же придется откладывать. Станет больше "ненастоящего". Если угодно, "искусственного", в полном соответствии с интуицией русского языка. Мы, люди эона отложенного будущего, действительно живем не в настоящем, а в ненастоящем, сфабрикованном времени. И вжились столь основательно, что для выхода в иную размерность, даже гораздо более естественную, требуется сильнейшая трансформация - вплоть до изменения химизма крови (что и происходит, например, под действием алкоголя). Устраняя психосоматические результаты давления пресса времени (мы так и говорим: надо сбросить напряжение), мы позволяем прорваться в "сейчас" какому-то архаическому "тогда", какому-то моменту, изрядно выдохшемуся, но узнаваемому. Точка отступления узнается по неожиданной щедрости (стратегия откладывания и экономии продуцирует всеобщую онтологическую сдержанность или скупость - в этом Гигерич совершенно прав), напоминающей потлач: раздаривание вещей, обещаний, знакомств, трата сбереженного и утаенного, трата последнего.
Это и есть время, устремленное к финишу своего забега, и ясно, что в нем товаропроизводящая цивилизация невозможна. Для красоты можно предположить некую обратимость: раскрепощаясь благодаря выпивке (выскальзывая из-под пресса), мы попадаем в один из потоков времени, идущих из архаики и огибающих привычное "ненастоящее", попадаем к ним. А они, в ритуалах совместной выпивки и поедания вызывающих галлюцинации грибов, попадали в наше предположительное сейчас, в растворенность безвременья. "Трубка мира" (мы знаем теперь о ее содержимом) сопровождала именно моменты собранности, как раз то, что делается сейчас "на трезвую голову". А все контакты аборигенов с "эоном отложенного будущего" сопровождались вспышкой алкоголизма среди них, словно это было средство массового моделирования чужеродного времени - увы, не слишком надежное средство.
Я не собираюсь настаивать на этой версии. Но она указывает путь для дальнейшего прояснения интуиции времени. Гигерич неоднократно говорит о "замораживании", понимая его как еще одну дополнительную метафору акта отсрочки. Ход состоит в том, чтобы "раскавычить" замораживание для узнавания в нем одной из фундаментальных трансформаций живой природы. Речь идет об анабиозе. Погружение в анабиоз означает приостановку собственного времени "до лучших времен", причем отсрочка может быть сколь угодно большой. Микроорганизмы, личинки насекомых, семена растений способны хранить жизнь в состоянии глубокого переохлаждения столетиями и тысячелетиями. R.Cameron и F.Morell в глубоких горизонтах льдов Антарктиды обнаружили и оживили бактерии, возраст которых составлял 106 лет (R.Cameron, F.Morell. Variable microorganisms from ancient Ross-Isl). При однодневном цикле развития это практическое бессмертие.