Чтение онлайн

– Он свободный.

– Тогда ты чего такой худой?

Павел шутя взял Виктора за лацканы пальто и прижал к стене.

– Мои интересы отличаются от интересов моего кота, как, возможно, и от твоих.

– Это ты шутил, да?

– Да. К работе! – Интонация в голосе Павла больше напоминала призыв к дуэли, нежели приглашение к плодотворной мирной деятельности, оттого и возымела ожидаемый эффект в виде проявленного энтузиазма. Они не заметили наступления утра, пропустили отчаянные вопли будильника и пару безнадёжных телефонных трелей. Виктор, подняв наконец глаза от монитора, увидел посветлевшие окна, что в ноябре символизировало приближение полдня. С воплем: «То – жаворонок был!» –

он ринулся в прихожую. Павел, потягиваясь, вышел следом.

– Да, кстати, – Виктор заговорил слегка неуверенно – Катерина тоже будет работать там. С двадцать пятого декабря. Ей потребовались какие-то формальности с разводом. Ты чего?

Девочки в кафе были бы в восторге. Более зверского выражения не было даже на лице шерифа Ноттингемского, когда Робин Гуд вмешался в его личную жизнь.

– Женщины меня не интересуют.

Но эти ледяные слова Виктор услышал уже этажом ниже.

Длинные нервные пальцы дождя

Мелкою дрожью выводят по крыше

Имя разбойника, или вождя,

Или кого-нибудь рангом повыше.

Ночью и днём всё печатает он

Письма, досье, анонимки, доносы.

Сколько ещё назовётся имён

Тех, кому заданы будут вопросы?

Сети воды опуская с небес,

Дождь не смывает следы и пороки

Пойман с поличным ты или же без,

Он о тебе напечатает строки.

Дождь декабря одинок и нелеп, –

Девственность снега в зародыше душит.

Тем добывает размоченный хлеб,

Что продаёт чью-то душу.

Декабрь изобиловал оттепелями, если речь вообще могла идти о таковых, при условии, что зима задержалась где-то далеко на востоке, потеряв ориентацию, как выразился в эфире один из метеорологов. Создавалось нелепое впечатление, чем быстрее календарь отсчитывал дни, тем медленнее текло само время. Не покидало ощущение какой-то вязкости, сгущенности окружающего пространства. Была обречена на провал всякая попытка самостоятельно внести изменения или хотя бы разнообразить свою деятельность в этом всепоглощающем «между». Межсезонье, межвременье. Между собой и собой. Быть может, поэтому в этом полузастывшем, почти анабиотическом состоянии духа, которого хватало только на добросовестное выполнение служебных обязанностей, встречи с Андреем стали необходимы. Он мне всё больше нравился. Всегда опрятен, но не с навязчивостью зацикленного на мелочах педанта, просто аккуратность была естественной чертой его характера. Он мог поддержать любой разговор, и у собеседника часто складывалось ощущение, что высказанная им (собеседником) точка зрения, пусть и отличная от верной, тоже имеет право на существование. И… он очень хорошо понимал меня. Не скрывая своей заинтересованности в развитии наших отношений, событий, однако, не форсировал, не торопил, и к середине декабря мы всё ещё говорили друг другу «вы».

Он позвонил четырнадцатого.

– Анна,

я хотел бы завтра увидеться. Знаю, мы договаривались на другое время. Но мне предстоит ненадолго уехать. Прошу вас.

– Да, конечно, я свободна, увидимся.

Уехать? Он не сказал, насколько. До Нового Года две с небольшим недели, и мне не хотелось встречать праздник, по своему обыкновению, в кругу чужой семьи. Однако, на что я рассчитывала? Возможно, совместная встреча вообще не входила в планы Андрея. Уехать. Не отпугнула ли я его своей холодностью и сомнениями? Разве я не хотела того же, чего и он, какая разница по какой причине. Ольга права: либо я бесчувственная дура, либо у меня параноидальный синдром гиперпорядочности, что, собственно, не имеет никакого отношения к совести, а всего лишь проявление бабского эгоизма.

Я бросилась к телефону.

– Оль, он уезжает.

– Дождалась? Вот так вот, извини, уезжаю, пока?

– Нет, мы завтра встретимся.

– Слушай внимательно. Мужик, как зелёный чай. Заваривать нужно на белом ключе, – получишь и крепость, и аромат, и массу других удовольствий. Перекипит, и, в лучшем случае, будешь иметь распаренный веник для бани. А то и вообще пусто.

– И что я должна ему вот так вот сказать: «Возьми меня – я готова»?

– Говорить вообще ничего не надо. Просто будь немного другой.

– Это как?

– Меньше болтай. Чуть больше томных взглядов – и он всё поймёт. А не поверит – можешь споткнуться – у тебя есть опыт.

– Я не смогу нарочно.

– Тогда хотя бы думай о своём желании. Тело и твоя физиономия всё сделают сами.

– Слушай, это как-то нечестно вроде.

– Что-о ?! Нечестно мужика динамить полтора месяца! Ты, вообще, соображаешь, сколько тебе лет, моралистка несчастная? Знаешь, как тебя ученики называют?

– Как?

– Тургеневская девушка бальзаковского возраста.

– Это знаю, уже лет десять.

– Вот, вот – десять лет. Ладно. Помни: каждый кузнец, пока горячо.

Я буду другой. Я должна. Что меня заставляет отказывать и себе и этому замечательному парню в удовольствии, в любви, наконец. Возможно. О, я хорошо знаю. Это – мои фантазии, выдуманная чужая жизнь, которую хочу прожить, как свою. Да я уже и не помню его, а фильмов… Смотреть не буду. Неправда! Помню. То, чего и вовсе не было. Медленный поворот головы, внимательный снисходительно-строгий взгляд сверху, и – губы, от одного прикосновения, которых, можно сойти с ума. Хватит! Это – идиотизм. Сумасшествие. Попытка убежать от себя. Мир реален, и нужно довольствоваться этой реальностью.

Я готовилась к свиданию, едва ли не более тщательно, чем лет двадцать пять назад к посещению ЛИТО. Придирчиво перебирала свой гардероб, косметику, и в, конце концов, остановилась на варианте, который опробовала вначале ноября. Вспомнился восторженный комплимент Богдана, – зря осадила мальчика за ничего не значащую фразу. А теперь пользуюсь. Несколько раз продумала в уме возможные диалоги и, сочтя их глупыми, постаралась забыть.

Мы встретились у входа в парк, который с самого начала наших прогулок полюбили за некоторую заброшенность и немноголюдность. Тем более декабрьским вечером.

– Когда вы едете?

– Сегодня. Мой поезд через три часа.

– Как! Как надолго?! – Есть! Мне ничего не надо было придумывать и разыгрывать. Моей реакцией был не вопрос, а вопль отчаяния, и Андрей – умница, всё понял мгновенно. Он даже слегка присел, чтобы внимательнее разглядеть моё лицо. Должно быть, я была хороша. По крайней мере, Ольга говорит, что выражение растерянности придаёт мне оттенок загадочного эротизма.

– На десять дней. – Он всё ещё пристально меня разглядывал. – Но, если хочешь, я никуда не поеду.