Ломка
Шрифт:
— "Я напишу ему не о деревне даже, а о студенческой молодёжи. Пусть знает, что не одинок", — подумал Андрей и улыбнулся.
Бородатого интеллигента Солженицына Спасский боялся как огня, но потом пришёл к мнению, что огня он на сегодняшний день боится всё же больше, поэтому на писателя чистый листок тоже заготовил, хотя раньше никогда бы не решился своим письмом оторвать постаревшего современника от "бичующей лиры".
День почти вплотную подступил к вечеру, а Андрей не вылезал из-за стола. Пот градом бежал по его спине. Он писал черновые варианты, чтобы поздно ночью перенести отточенные как бритва мысли
— Андрюшенька, поел бы.
На такие предложения Спасский отрицательно качал головой. Он упрекал себя за то, что не может сегодня отвлечься на помощь по хозяйству, хоть и должен. В девять вечера в комнату заглянул Санька:
— Брось, брат, калякать. Пустая затея. Пойдём-ка лучше на танцы.
— Иди, а я попозже подтянусь, — глухо ответила сгорбленная над очередным черновиком письма фигура Андрея.
Как же он мог танцевать, когда искренне полагал, что в скором времени его строки будут прочитаны, а люди, к которым он обращался засыпят его кто поздравлениями, кто советами, а кто и конкретной помощью. Он, отдавший целый день кропотливый подбор слов, надеялся на силу своих фраз, ведь судьба деревни зависела от того, что завтра будет запечатано в конверты и по найденным в интернете адресам отправлено по почте.
Ровно в одиннадцать кто-то постучался в окошко. Андрей подошёл к окну и отодвинул занавески. Свет в комнате мешал ему разглядеть ночного гостя, и он щёлкнул по выключателю. Лицо, расплющенное от прикосновения к стеклу, заставило его улыбнуться. Он узнал Наташу и в следующую минуту уже был за оградой.
— Привет, Наталья. Как там в клубе? — обратился он к девушке.
— Как обычно… Пойдём прогуляемся.
— Можно.
— Если осторожно, — сказала Наташа и засмеялась.
— Тёплый вечер. А куда направимся?
— Куда угодно, лишь бы не на танцы. Маршрут можешь выбрать сам… Ах, да! А чем ты сейчас занимался?
— Да так, ничем особенным. Просто лежал, — сказал Андрей и устыдился лжи.
Он боялся показаться наивным девушке и себе, но тут же понял, что таковым и является.
Шли по улице. Серебряный лунный свет лежал на асфальте. Оживлённо беседуя, пара, сама того не заметив, оказалась за Малым мостом. Двадцать лет назад в такую же июльскую ночь по лесу за мостом гуляли отец и мать Наташи, но сейчас Спасскому и Заваровой казалось, что они здесь первые, и окружающая их красота только для них. Ночная природа и не пыталась разуверить ребят, хотя помнила, как многие предшествующие поколения кайбальцев плели в этом сказочном лесу плотские венки любви. Когда-то и брат Наташи был зачат здесь…
Притихли тополи, перестали шушукаться между собой о людских судьбах и обратились в слух.
— Волшебная ночь. Не правда ли, Андрей? Посмотри, какие звёзды над нами, — шёпотом произнесла Наташа, боясь спугнуть тишину.
— Ты права. Только знаешь, многие из них погасли давным-давно, но продолжают нести свет на нашу планету через холод космического пространства. Люди никогда не устанут смотреть на звёзды… Им просто кажется, что они устали, а на самом деле это всего лишь голова затекла.
— Если, конечно, не наблюдать за ними лёжа, — сказала Наташа.
От слов девушки Андрея будто током ударило. Они прилегли на мягкую траву и взялись за руки. Диалог оборвался. Парень
— Словно кто-то расшил небосклон и приклеил луну. Мы всё чудес ждём, а они рядом. Надо просто научиться видеть их в обыденной жизни, — нарушил молчание Андрей.
— Ты смотришь наверх? — спросила Наташа.
— Да… Больше смотреть некуда.
— Запомни это небо, потому что таким будет наш флаг. Я беру это на себя.
— А древко я сделаю из граблей, — сказал Андрей. — Я как раз хотел поручить тебе одно дело: подыскать подходящую материю для полотнища и нитки для звёзд.
— Я думаю, что будет классно.
— А может утопия? Может, ничего не надо? Если бы кто-нибудь со стороны узнал, какие веяния проникли в деревню не без моего участия, нас бы всех без исключения на смех подняли, — сказал Андрей в надежде услышать опровержение, но, зная наверняка, что не получит его.
Призрак неверия прокрался в душу и начал медленно пожирать юношу.
— Я не знаю, что такое утопия, но, кажется, поняла тебя, — сказала Наташа, а затем её мягкий голос окреп, зазвенел железом. — А ты что думал? Тебя и сейчас считают слегка ненормальным, но, например, этот разбойник Митька обмолвился как-то, что за этого типчика, — так он назвал тебя, — он любому голову оторвёт. "С этим спасом, — сказал он, — даже стоять рядом тяжело, а не то, что говорить. С его понятиями легко вляпаться в какую-нибудь историю. В этот момент я должен находиться рядом с этим безмозглым, чтобы отвести удар". Шаповал, Сага, Забелин и другие ребята поддержали Белова. Если ты после всего этого отступишь, то грош тебе цена, Андрей. Подло будет с твоей стороны бросить нас всех на произвол судьбы. Ты человек новой эры, и сам это знаешь. И я… люблю тебя, потому что через тебя мне удалось полюбить мир и его грязь.
Губы молодых людей слились в поцелуе, глаза закрылись. Руки Андрея обвили гибкий стан девушки. Старый как мир инстинкт отключил рассудок, и тела всё плотнее стали прижиматься друг к другу.
— Нет, нельзя так. Это неправильно, — лихорадочно произнёс Андрей и отстранил от себя Наташу. — Мы же не животные. Прости, но я не люблю тебя. Даже если… Нет, и тогда я всё равно не имел бы права. Ты должна меня понять. Прости.
— Замолчи, — прошептала Наташа. — Я ничего не требую от тебя. Только одну ночь, одну только ночь. Я никому такого не говорила. Подари мне сегодня свои ласки, а завтра можешь вытирать об меня ноги. Ради тебя я всё стерплю… Бери меня… Я — твоя.
Она нежно притянула его к себе. Горячей дрожью обдало организм Андрея от близости зовущего женского тела. Воля юноши таяла с каждой секундой, как тает, чернеет, оседает мартовский снег в лучах весеннего солнца. То застенчиво и ласково, то с бесстыдной яростью сжимала она его в своих объятьях. Нравственные устои, которыми гордился Андрей, несмотря на их противоположность современным взглядам общества, крошились в столкновении с реальным испытанием. Куда, в какие земли побежала его твёрдость, — Спасский не успел разглядеть. Он почти потерял контроль над собой, почти смирился с тем, что в омуте страсти утонет его свобода… Да, кажется, выходил срок его независимости. Вода точила камень.