Ломка
Шрифт:
— Мыслями я регулярно, к примеру, во Франции. Туда хочу, на берега Сены, — скажет читатель. — Что же мне теперь: Францию малой Родиной величать?.. Да-а-а, выходит, что так, и попробуйте мне возразить.
— Франция, дорогой читатель, малой Родиной для Вас стать не может, — несколько испуганно отвечает автор, — так как про эту замечательную во всех отношениях страну Вы думаете через местечко Вашей России. Вы сравниваете, — ведь, так? И уж что точно не вызывает никаких сомнений, так это то, что нам с вами скорее хотелось бы переместить процветающие французские провинции в Россию, чем наши субъекты в Шампань или Гасконь.
4 часа в Кайбалах,
***
Забрезжил рассвет. Продирая горло, распевались петухи. В мордовском краю замычала корова, басовито и требовательно. Звёзды медленно таяли, подобно восковым свечам. Краешек солнца хитро высунулся из-за подсинских холмов, надеясь застать месяц. Не ведало дневное светило, что своим появлением предоставляет собрату световое укрытие. Дачные сады на горизонте примеряли алый наряд. Лёгкий ветерок метался по деревенским закоулкам; ударяясь о серые заборы, заглядывая во всевозможные щели, он находил желанный простор на широких деревенских улицах, на площади перед клубом. Если бы не горлопаны петухи, то тишина была бы полной. С пекарни доносился душистый запах свежеиспечённого хлеба, любимый и знакомый.
Деревенские спали, сидя на картонных коробках, прислонившись к белой стене клуба. Неожиданно всхрапнул Сага и уронил голову на плечо горделивой Кати. Она проснулась, посмотрела на наивное во сне лицо сельского громилы, улыбнулась и закрыла глаза. Девушки спали на коленях у парней, но чаще наоборот. Только Забелин сидел один, по-наполеоновски сложив руки. Суровость отражалась на его красивом лице, несмотря на то, что он видел свой любимый сон про тайгу. И снилось ему, что стоит он возле горы кедровых шишек, а бурундуки скатываются с деревьев и воруют орех. Тело не подчинялось приказам рассудка, не желало сдвинуться с места, чтобы помешать такой наглости, да Антон и не больно противился: "Берите, божьи твари. Мне хватит". Санька, как король, навалил руки на плечи сразу двух девушек: Олеси и Жени. Его ноги были скрещены; вид, в целом, деловой и непреступный, если бы, конечно, не разинутый рот с перекошенной набок челюстью.
На некотором отдалении от дома культуры стояли трое неугомонных, отвоевавших у внутренних часов право не спать. Это Андрей, Белов и Заварова. Они, то и дело, по очереди кидали взгляды на спящих, понимая, что судьба флага осталась за ними. Мозги у всех троих затуманило, глаза в красных блёстках, лица стянуло утренней свежестью.
— Холодно-то как. Продрогла я до костей, — сказала Наташа.
— Это тебе, Андрюха, не в тапках ёрзать. В Сибири живём, — заявил Митька.
Он резко откинулся от оградки памятника, снял ветровку и передал её Спасскому, который, в свою очередь, галантно набросил её девушке на плечи.
— Спасибо, Митя, — поблагодарила Наташа.
— Да ладно, — буркнул парень в ответ.
— Что будем делать с флагом? — спросил Андрей.
— А без него разве никак? — ответил Митька.
— Нельзя без него. Праздник пройдёт, а память после него останется. Он станет напоминанием каждому, кто сегодня остался ночевать возле клуба, что все разговоры не зря, что мы многое можем, если захотим. Флаг — это начало, отправная точка. Он то, с чего всё начнётся.
— Что всё? — спросил Митька.
— А я и сам пока не знаю, — ответил Андрей. — До предела деревня дошла. Дальше — пропасть. Положение в Кайбалах, как я успел заметить, ещё не такое безнадёжное; соседство с городом спасает. Там, как никак, работу подыскать можно… В мечтах-то я вижу другие деревни. Богатые красивые добротные избы, мощёные улицы, тучные стада скота, засеянные рожью и пшеницей поля, счастливые довольные лица людей. А на деле — чёрная пропасть без начала и конца… А мечты — это игры бессильного ума, теряющего у заоблачных берегов драгоценное время, отведённое человеку на то, чтобы изменить себя и мир.
— Андрей, я вот о чём сейчас подумала. Давайте не будем уходить в дебри. Пусть флаг будет чёрным, а на нём… на нём звёзды. И звёзд столько, сколько сейчас вместе с нами ребят. Мы же ночью флаг обсуждали, звёзды мерцали, и звёздами были мы.
У Спасского сонливость как рукой сняло. Деревенские не переставали его удивлять. Сначала Забелин, теперь Наташа.
— А у тебя поэтическая натура. Красиво выразилась. Пройдёт время… Может быть, десять, двадцать, пятьдесят лет, и страна будет другой… Жить в ней, могу вас заверить, нам не придётся.
Спасский рассмеялся.
— Доживать, — грустно улыбнувшись, добавил Белов.
— При хорошем раскладе, — заключила Наташа.
— Если бросим пить и курить, — добил Андрей и продолжил: "Солнце будет палить, падать снег, лить дождь, дуть северные жестокие ветры, и чёрное поле кайбальского флага станет от времени белым. Звёзды исчезнут, померкнут… Да вон заснут, как наши ребята на крыльце.
Андрей заметил, что Митька ушёл в себя.
— Митя, ты что? Загрустил что ли? — спросил он.
— Да ну вас… Хотя ладно… Так и быть — скажу. Вам-то хорошо, а мне теперь точно влетит по первое число. Мать скажет: "Опять всю ночь где-то шарахался". Не поверит она, если я расскажу ей, о чём мы здесь говорили. Будет снова трындычать, что я нажрался, пропил последнюю совесть, а я ведь ни капли в рот.
***
Новый день народился, похожий на предыдущие и отличный от них. Облака, как взбитые сливки, с пепельной подливкой на нижних ярусах медленно кочевали по небу. Деревенский пастух, Асташонок Васька, на вороном коне вылетел на деревенскую площадь и остановился. Норовистый скакун раздул ноздри и непокорно попятился назад.