Лога
Шрифт:
— Принес!..
— Да ты не бойся… Смело сдавай, как в контору сдаешь.
Гурьян запустил руку в глубокий карман плисовых шаровар и вынул красную тряпицу.
Макар развернул и залюбовался. Красноватым светом освещало заходящее солнце небольшую, но увесистую кучку платиновых крупных зерен.
— Ого!
— Силов мало у меня, Макар Яковлич!
— Что так?
— Порода крепкая.
— Зато и платина крепкая.
Макар добросовестно расплатился. Утром на другой день он заехал к Гурьяну. На вороте у шахты никого не было. В шалаше спала
— Кха… кха… кха…
Скоробогатов быстро пошел прочь от шахты, обдумывая, что предпринять, если Сошников докопается до хорошей жилки. Совесть нашептывала ему, что он недоброе замыслил против старого своего работника… Он сказал сам себе:
— «Наживи капитал, чтобы ты был первым, тогда и царь будет делать, что ты захочешь».
Но совесть продолжала нашептывать — «Нужно было предупредить, что лога твои… Воротись, скажи Гурьяну правду. Ведь он честный, трудолюбивый человек, любит работу, любит землю. Тянется к счастью. За это счастье он спит в шалаше на холодной земле»… Однако Скоробогатов отмахнулся от этих мыслей.
Недели три Гурьян не показывался. Потом пришел веселый и принес увесистый сверток все в той же красной тряпице. Сдавая платину, он спросил:
— Не знаю, как быть, Макар Яковлич.
— Что?..
— Заявку буду делать на ложок.
— Ну?..
— Не все причтется тебе сдавать тогда.
Макар нахмурил брови. Он что-то обдумывал. Потом быстрым движением потер лоб и сообщил:
— Не придется…
— Как?
— Лога эти мои. А ты завтра же прекращай работу. Я сам буду там работать.
Сошников удивленно раскрыл глаза.
— Да как же так, значит — я…
— Не спросившись броду — сунулся в воду. Иди, жалуйся… Думаешь, тебя похвалят… Ведь ты хищничал. Работал без всякой заявки. Ты, друг, говори спасибо, что я тебя не представил по начальству. Я мог эту платину у тебя без копейки взять. Но я этого не хочу. Получил, — и поминай Скоробогатова.
Сошников чуть не заплакал от закипевшей злобы. Трясясь всем телом, он запрятывал полученные деньги в карман. На впалой щеке его играл желвак.
— Ну ладно, — со вздохом проговорил Гурьян, — только ты это помни, сударь!
Он не заметил, как в комнату неслышно вошел Телышков.
— Ты кому это грозишь, белобрысый кобелишко? — заговорил он.
Гурьян обернулся.
— Сволочи! — тихо сказал он и быстро вышел.
— Эх ты-и!.. Вздуть надо, ей-богу. Доброй ты души человек, Макар Яковлич! Хищники у него же шаромыжат, а он с ними по-честному расплачивается… Да я бы…
Сошников все-таки не опустил руки. Через некоторое время он обосновался в смежных логах. Ложки были богаты и привлекали к себе старателей. Особенно в это дождливое лето работать было хорошо — лога не пересыхали. Старатели находили и другое удобство: на Безыменке можно было закупать продукты в лавке общества потребителей, — в «грабиловке», как называли рабочие, —
В полуразвалившейся избенке, на окраине прииска, Баландиха нашла себе приют.
Похмельная, грязная, ранним утром она выезжала с прииска, в Подгорное за водкой на своей маленькой вислогубой лошаденке. На другой день под вечер возвращалась. На прииске Баландиху звали Маша, ее коня — Шимка, а поездки в Подгорное — «транспорт».
— Вон Маша катит с «транспортом».
В глубоком коробе с увесистой палкой, которой она подгоняла Шимку, Маша ехала мимо разреза к своей избушке.
Первым посетителем обязательно был стражник — грузный, разжиревший Филатыч. Он воинственно шел за коробом. Маша не смущалась. Пока она распрягала лошадь, Филатыч дожидался, сидя на завалине.
— Что, ревизию, поди, назначил?..
— Кончай, потом поговорим! — строго отвечал Филатыч.
— И говорить с тобой не буду. С тобой один разговор, — Маша доставала из-под сена со дна короба бутылку казенки с красной сургучной печатью и подавала Филатычу, говоря: — Лопай, чтоб у тебя пузо твое сгорело!
«Ревизия» на этом кончалась. Филатыч совал бутылку в карман и уходил.
Вечерами у Маши собирались парни, — пили, играли в орлянку, Жестоко дрались березовыми тростями. С ближних приисков приезжали старатели, с перевешанными через седла кузовами, нагружались водкой и уезжали. «Транспорт» шел дальше.
В это лето Маша особенно бойко торговала. В смежных логах собиралось так много народа, что эти лога звали уже не «Акимовскими», а «толчком». Там все было изрезано канавами, прорезами. Дождевая вода катилась с гор в прорезы, а оттуда бойкими ручьями растекалась по логам.
Ахезин распоряжался у отводных канавок. Он старался держаться ближе к скоробогатовским разработкам.
— А что вы думаете, ребята, если бог в дожде вам откажет? — спрашивал Ахезин старателей.
— Не знаем, Исаия Иваныч!
— Вот погодите, — на будущий год откажет!
Но старатели об этом мало думали, — они жили настоящим днем. Да и не к чему было заботиться… Посматривая на небо, они определяли:
— Кичиги выползают, — зима скоро.
Все же, уезжая с приисков, они завистливо поглядывали на скоробогатовские работы, которые не прекращались и зимой.
Следующий год, действительно, оказался засушливым. В «вершинах» работы прекратились, только в низовьи кой-где еще копошились люди в мутных ручейках.
Связчикам, — Гурьяну Сошникову и Малышенко Михаилу, — не хотелось бросать работы. Главное Сошникову. Зимой он поставил крепкую новую избу в Прохоровке и уже прирос к месту и к своей Афимье.
Бездельничая в приисковой избушке, они придумывали: как достать воды?
Пустые шахты чернели квадратными дырами… Солнце немилосердно припекало. Бурые отвалы породы растрескались.
Как-то раз Малышенко и Сошников шли логами вместе с Ахезиным.
Ахезин, ехидно прищуривая глаза, спросил: