Чтение онлайн

За одно лето там выросло несколько крепких бревенчатых небольших казарм, примостившихся на правом увале. Как муравейник зашевелился прииск, пестрея красными рубахами, цветистыми ситцевыми юбками. Пихтовую хмурь оглашали звонкие песни работниц, крики, брань, хохот, позвякивание конских ботал. В хорошие ведренные дни здесь стоял веселый шум. В серые, ненастные дни и звуки, и краски блекли. Люди лениво двигались, нахлобучив картузы, шали. Доработав остаток дня, уходили в казармы. Там, в дыму, в запахе овчин, портянок, усталые,

засыпали, чтобы с утра снова копать, полоскать, врезываться все глубже и глубже в грудь земли.

Яков просыпался рано утром и шел умываться из глиняного рукомойника, похожего на рожу с обломанным носом. Потом вставал на молитву перед медным образом, подвешенным к корявому стволу косматой березы.

Молился он страстно. Крестился, торопливо шепча молитвы, отчего рыжая борода его тряслась. Серые глаза его глядели не на икону, а по сторонам: то в лес, то на Желтые свалки прииска. Помолившись, он шел по баракам и будил рабочих:

— Эй, вставайте!.. Время много уж…

Макара он часто упрекал:

— Ты что же это, Макар, шары продерешь, на рыло плеснешь, а молишься — одному богу кивнешь, другому мигнешь?

— Ну, а третий сам догадается!

— Негоже, — мотая головой, говорил Яков… — Грешно.

Яков не работал. Он по-хозяйски обходил работы.

Суконный картуз его был всегда нахлобучен до самых глаз. Выпустив из-под жилета красную рубаху и заложив руки назад, под черную сборчатку, он важно вышагивал.

Останавливаясь на Холодном ключе, где работал Макар, Яков пялил глаза на работницу Наталью. Боком подходил к ней, старался ущипнуть или схватить за талию. Молодецки покрякивая и покашливая, говорил:

— Эх ты! Сбитыш!

— Ну-ка, не щупайся! — строго отвечала Наталья.

Якову это нравилось, он начинал щекотать ее.

— Не лезь, говорю, не озорничай! Я вот дерну лопатой по роже-то, — станешь знать.

Невысокая, круглая, как точеная, двадцатилетняя Наталья казалась старше своего возраста. С красивого смуглого лица двумя вишневыми ягодами смотрели умные глаза, затененные бахромой ресниц. Голова ее была всегда замотана платком, на круглой шее лежал налет здорового загара.

Работа в руках ее спорилась, кипела, и сама она будто горела в работе. Проворно подбрасывая песок на грохот, она часто покрикивала на работниц:

— Ну, ну, шевелись, размазывайте! А ты иди своей дорогой, — куда пошел! — говорила она Якову. — Не балуйся! Борода у тебя большая, а ума-то все еще нету.

— Закружила!

— И не думала тебя кружить… Хватит на нашу долю молодых.

Яков, обиженный, отходил.

Наталья привлекала внимание приисковых парней.

Макар тоже зорко к ней присматривался и при встречах улыбался, а та, задорно косясь, спрашивала:

— Чего зубы скалишь?

— Да так! Глянешься ты мне, такая ты какая-то, недотрога, как зверюга лесная.

— Любишь?

— Не говори, Наташка!

Он бросался к

ней, а она, быстрая, гибкая, как рысь, бесшумно ускользала от него и, закинув голову назад, выпрямившись стройным телом, говорила:

— Любишь?.. — Грудь ее высоко вздымалась: — Хороша Наташа, да не ваша.

— Гордячка!

— Ну, так что? Тебе от этого ведь не больно!

— Не дразни!..

— Не думаю.

Вечерами Наталья незаметно для всех исчезала с прииска. Она уходила в бор и собирала там чернику. Иной раз подолгу просиживала в колоннаде вековых сосен на моховом бугре. Как бы в полудреме пела она задушевную песню:

Эх, вы вздохи мои вздо-о-охи Тяжелые мои. Да-эх! Полетайте, мои вздо-о-хи, Куда я вас пошлю. Разыщите мне мило-ого, Которого люблю-у. Эх! Расскажите любезно-ому Какую я грусть терплю.

Как-то раз Макар услышал натальину песню и пошел на голос, пробираясь среди смолистых кондовых сосен в глубь бора.

Вдруг пение смолкло. Наталья вскрикнула.

Макар прибавил ходу. Подойдя ближе, он услышал разговор и в изумлении остановился.

Наталья сидела на земле, а возле нее стоял работник Гурька — маленький, белобрысый, вихрастый парень, в желтой рубахе, опоясанный широким кожаным кушаком.

— Как я перепугалася, — говорила Наталья, — чорт тебя тут принес!

— Не съем я тебя, — ответил Гурька, щеголевато подбоченясь.

— Зачем пришел?

— Так, к тебе пришел!

Гурька сел рядом.

— Незачем ко мне, не звала тебя!

— А кого звала, кого ждешь?

— Никого не жду…

— То-то смотри, Наташка… Того…

— Чего?

— Макарку ждешь?.. Он на тебя больно шары-то пялит.

— А хоть бы его, тебе какое дело?..

— А рыло набью!

— Кому?.. Уж не Макару ли?..

— Тебе набью, а он ловко подвернется, так и и ему.

— Эх, милый, права не имеешь… Вольный я человек. Только попробуй, тронь.

— И трону…

— Руки коротки… Эх ты, постылый! Много чести хочешь на себя взять, моим рылом распоряжаться.

— А вот и могу, забыла?

— Чего забыла?

— А обещала!..

— Слушай-ка, Гурьян, иди, откуда пришел… Не мешай мне…

— Уй-ты!

Наталья презрительно посмотрела на парня и встала. Гурька дернул ее за юбку, она упала. Барахтаясь, оба скрылись за моховым бугром.

— Только тронь… Только прикоснись… Не лезь, говорю!..

Макар в несколько прыжков очутился возле них. Гурька торопливо вскочил на ноги. Шапка его свалилась, а белые волосы были всклочены и торчали шпыном. Наталья бледная поднялась. Белесые глаза Гурьки злобно сузились.