Чтение онлайн

— Шум винтов на десяти градусах, — рапортует акустик.

— Принято! — отзывается Старик.

Лучи АСДИКа скребут и скрежещут вдоль корпуса лодки.

— Отвратительно, — шепчет он.

Все, кто был на центральном посту, понимают, что это относится не к АСДИКу, а к старшему механику.

— И единственный изо всей команды — это Франц! Позор! — он с отвращением качает головой, словно увидев эксгибициониста. — Под арест его. Я посажу его под арест!

— Эсминец атакует, — бубнит акустик.

— Курс — двести градусов. Обе машины — малый вперед!

Старик

опять прибегает к старой уловке: свернуть в сторону, спрятаться в кустах. Сколько еще раз этот маневр будет спасать нас?

Из люка носового отсека разит кислятиной. Кого-то там вырвало.

Оператор вновь сощуривает глаза. Всякий раз, завидев у него такое выражение лица, я пригибаюсь и втягиваю голову в плечи.

В корпус лодки ударяет дробь, вслед за ее постукиванием обрушивается удар неимоверной силы, и тут же могучим эхом раздается зловещее бурчание и рев воды.

К эху примешиваются пять раскатов грома. В несколько секунд все, что не было закрепелено, приходит в движение и начинает соскальзывать и скатываться в направлении кормы. Когда раздались взрывы, шеф прибавил ходу, и теперь, перекрывая последовавший шум, он орет:

— Откачивайте!

Он стоит за спинами операторов глубинных рулей, пригнувшись словно для прыжка.

Громовые раскаты и рев не утихают. Мы продираемся сквозь оглушающие струи водопада. Сквозь грохот слышно, как работают трюмные помпы.

Не успел шеф остановить их, как еще три удара сотрясают лодку.

— Продолжайте откачивать! — шеф громко вбирает в легкие воздух, бросив мимолетный взгляд на командира. Может ли такое быть, чтобы в нем промелькнуло выражение удовлетворенности. Неужели он может сейчас испытывать чувство гордости оттого, что его помпы все еще исправно работают?

— Они стараются для Вас изо всех сил, шеф, — замечает Старик. — Отличная работа!

04.00. Мы пытаемся скрыться в течение уже — скольких часов? Я потерял им счет. Большинство людей на посту управления сидят, локти опираются на колени, головы обхвачены ладонями. Никто даже не поднимает лица. Второй вахтенный офицер так пристально смотрит в пол, словно наблюдает, как из палубных плит вырастают грибы. Оторванная от выдвижного перископа круглая поворотная шкала болтается на одном проводке. Слышится звон падающих стеклянных осколков.

Но чудеса случаются и в нашей жизни! — Лодка сохранила герметичность. Мы по-прежнему можем двигаться, по-прежнему на плаву. Двигатели работают, винты крутятся. Мы можем двигаться прямо вперед, и у нас остается еще достаточно мощности, чтобы поворачивать руль. Шеф может управлять лодкой: сейчас она стоит на практически ровном киле.

Штурман склонился над «картежным» столом, будто зачарованный им; его голова почти легла на его поверхность, а иголки циркуля, зажатого в его правой руке, воткнуты в линолеум.

Помощник по посту управления засунул два пальца в рот, очевидно, приготовившись свистнуть.

Второй вахтенный офицер, по всей видимости, пытается подражать самообладанию командира. Но кулаки выдают его: они вцепились в бинокль

мертвой хваткой — он продолжает висеть у него на шее — и он очень медленно изгибает запястья, то в одну сторону, то в другую. Костяшки пальцев даже побелели от напряжения.

Командир поворачивается к акустику, который, прикрыв глаза, крутит ручку своего аппарата в разные стороны. Очевидно, нащупав искомый им звук, амплитуда вращений начинает сужаться и постепенно сходится почти что в одну точку.

Понизив голос, он объявляет:

— Шумы эсминца затихают на ста двадцати градусах!

— Они считают, что разделались с нами! — говорит командир. Но это только второй из охотников — а что же первый?

Шеф находится на корме, так что командир сам занимается рулями глубины.

Рыдания прекратились. Из носового отсека временами доносятся лишь отдельные судорожные всхлипы.

Появляется шеф, его руки по локоть черны от масла. До моего слуха долетают обрывки его доклада:

— Фланцы внешнего выхлопного вывода… конденсатор… сломаны два болта крепления подушки двигателя… уже заменили… надежно закрепили деревянными распорками… фланцы еще сочатся… но это не смертельно.

Рядом с командирским столом валяется раздавленная упаковка сиропа, содержимое которой размазано по всему полу. В этом противном месиве лежит раскрывшийся аккордеон. Все фотографии попадали со стен. Я осторожно перешагиваю через лицо командующего.

В кают-компании вперемежку разбросаны книги, полотенца и пролившиеся бутылки яблочного сока. Смешная соломенная собачка со стеклянными глазами, которая служит талисманом нашей лодки, тоже спрыгнула вниз. Наверно, именно здесь мне стоит заняться наведением порядка, чтобы занять хоть чем-нибудь свои руки. Я нагибаюсь; суставы одеревенели; я опускаюсь на колени. Боже мой! Я могу шевелить руками. Я приношу пользу! Спокойнее, спокойнее, будь поаккуратнее. Не зацепи ничего. Наверное, уже давно пятый час.

Я занимаюсь уборкой уже минут десять, когда через кают-компанию проходит шеф. У него темные круги под глазами, зрачки — черные, будто угли, щеки запали. Он исчерпал почти все свои ресурсы.

Я протягиваю ему бутылку фруктового сока. У него не то что рука, все тело дрожит. Он присаживается на леджес, чтобы промочить горло. Но едва он отставляет бутылку, как уже снова стоит на ногах, слегка пошатываясь, как боксер, которому здорово досталось, который полностью измотан боем, но который собирается с силами, чтобы выйти на середину ринга из своего угла еще раз.

— …Не выйдет, — бормочет он, удаляясь.

Внезапно раздаются еще три детонации, но на этот раз их звук такой, словно лупят по провисшей коже барабана.

— Это в милях отсюда, — слышу я замечание штурмана.

— Двести семьдесят градусов — медленно удаляются! — рапортует акустик.

Подумать только, где-то на свете есть суша, твердая земля, холмы и долины… люди спокойно спят в своих домах. Это там, в Европе. В Америке они еще сидят при зажженном свете, а мы сейчас, скорее всего, ближе к Америке, чем к Франции. Слишком далеко ушли на запад.