Чтение онлайн

— Сын Солнца! — Синчи шептал, как можно тише, хотя поблизости никого не было. — Белые выступают, чтобы настичь и разбить инку Манко. Мне говорил об этом Фелипилльо. Они возвратились из Акоры. Это правда. Я сам слышал. Я уже многое понимаю в их речи. Что мне теперь делать?

— К инке Манко ты не пойдешь. Кипу-камайок уже вяжет кипу, а ты разошлешь их этой же ночью по всем общинам, по всем уну, вплоть до самой маленькой деревушки. Необходимо воспользоваться тем, что белых останется немного и они не смогут нас охранять.

— У меня нет здесь часки, сын

Солнца. Сторожевые посты на дорогах опустели.

— Ты отправишь тех, что находятся при дворе, а остальных найдешь среди невольников, которых гонят с собой белые. Сегодня удастся уйти каждому, у кого достанет мужества.

— Я сделаю так, как ты приказываешь, сын Солнца. Они должны разнести какие-нибудь устные приказания?

— Да. Они должны всюду говорить: приказывает Тупак-Уальпа, сапа-инка, сын Солнца. Убивайте белых везде и любым способом. К чему прикоснулся белый, то осквернено. Белые — это грабеж, насилие, убийство.

— Это слова жрицы Кафекилы, сын Солнца.

— Да. Странствующие поэты будут петь о ее жизни и смерти. А теперь иди и рассылай кипу и устные приказы.

Великий знаток кипу, главный кипу-камайок, не мог выполнить всю работу сам и созвал на помощь тех, кто хотя бы немного был знаком с этим трудным искусством. Среди них оказался и Рокки, бывший жрец из уну Пьюра. Он не только старательно помогал, но и внимательно слушал. Он тайно служил белым и вязал им любые кипу, какие они только хотели. Теперь он вязал узелки по данному капак-камайоком образцу, не поднимая глаз, словно целиком поглощенный работой, делая вид, что не слышит того, что шепчут вокруг. Но — будто проверяя, верно ли воспроизвел образец, — он потянулся к связке шнурков и незаметно пробежал пальцами по всем узелкам. Около полуночи он исчез из дома, где по приказу белых должен был пребывать Тупак-Уальпа со своими приближенными.

Фелипилльо, уставший после экспедиции в Акору и после многочисленных пиршеств, спал в своем шалаше, когда Рокки разбудил его и что-то долго и быстро ему нашептывал.

Переводчик быстро пришел в себя.

— Это всем грозит гибелью.

— И нам в том числе.

— Да, но тот, кто сообщит, может получить от белых все что захочет. А это означает богатство.

— Но что же делать?

— Подожди. Если бы здесь был вождь белых… Но его нет. Зато есть их жрец Он умный человек, когда не болтает об этом их боге, который якобы умер, но остался жив. Знаешь, пойду-ка я к нему.

Патер Вальверде занимал помещение в другом конце тамбо. Он сурово наказывал, чтобы ему не мешали по ночам, так как он подолгу молится. Поэтому, когда Фелипилльо отодвинул занавеску и проскользнул в комнату, то услышал в темноте испуганный возглас, а вслед за этим разъяренный крик:

— Кто там? Я же приказывал сюда не входить!

— Это я, преподобный господин, Фелипилльо. Я осмелился помешать вашим святым молитвам, но у меня дело важное и срочное. Речь идет о жизни.

— О чьей жизни?

— Его милости наместника и всех нас.

— Выкладывай быстрее! Нет, нет, не зажигай света! Лучше, чтобы нас никто не

видел.

— Но тут кто-то есть. Я слышу, кто-то дышит.

— Не твое дело! Говори!

Грозные новости патер Вальверде выслушал в полном молчании, после чего задал несколько коротких вопросов.

— Когда эти дьявольские шнурки будут готовы и когда гонцы должны отправиться в путь?

— Перед рассветом, преподобный господин.

— Значит, в любую минуту. Ну, мы не дадим им этого сделать. Я иду к сеньору Гаско. Теперь он тут командует, А ты получишь вознаграждение. Не беспокойся.

Дон Педро, спавший глубоким сном, был очень обрадован, когда, внезапно разбуженный, он узнал, что патер все уже решил сам, и лишь торопливо отдавал распоряжения по его указаниям.

Пятнадцать оставшихся в лагере испанцев спешно были оторваны от своих любовниц, и им срочно приказали вооружиться. Потом они подкрались к жилищу Тупака-Уальпы, и так стремительно ворвались туда, что индейцы не успели даже потушить светильник. Убивали всех, занятых вязанием кипу, быстро и молча, что делало еще более страшной эту ночную резню.

— Вот самый главный знаток кипу, — услужливо подсказывал Рокки. — И тот тоже умеет. И этот. И еще он…

Тупак-Уальпа вскочил, когда ворвались белые, но, лишь только пал первый убитый, он уселся молча, приняв традиционную позу королевской мумии, и оставался неподвижным, словно не видя, что происходит вокруг. Дон Педро, стоя подле него, руководил резней и одновременно следил за тем, чтобы кто-нибудь из солдат не бросился в запальчивости на самого сапа-инку. Ведь за жизнь этого индейца он отвечал перед Писарро головой.

— Ну, так. Язва удалена, — просопел наконец падре Вальверде. — Ого, тот еще шевелится. Добей его, верный христианин, добей! А теперь, Фелипилльо, пусть Рокки соберет эти шнурки. Это все? Они еще не успели ничего послать?

— Кажется, нет, преподобный. Они все здесь.

— Отлично. Пусть теперь Рокки посмотрит, может ли он их переделать. Понял? Чтобы они по-прежнему были от имени этого их царька, но чтобы говорили о полном послушании и почитании всех белых без различия. Понятно?

— Он это сумеет сделать, — переводил Фелипилльо. — Однако это тяжелый и изнурительный труд. Он просит много золота за такую работу и двух невольниц, которые будут помогать ему развязывать уже связанные шнурки.

— Ах ты стервец! Ты сам приду мал! Ну, хорошо, вы все получите, однако надо тотчас же приниматься за работу.

Рокки сгреб в охапку все кипу и выбежал из тамбо; вслед за ним вышли испанцы, весьма довольные результатами своей «работы». Последним покинул дом Педро де ла Гаско; в отличие от своих солдат он был удручен. Однако его беспокоило лишь одно: одобрит ли Писарро, что после столь явной измены он оставил Тупака-Уальпу в живых. Он утешил себя мыслью, что индейский царек не сбежит и что, вероятно, Писарро захочет публично покарать его, как Атауальпу. Поэтому он лишь выразительно пригрозил застывшему в неподвижной позе Тупаку-Уальпе и покинул залитую кровью комнату.